авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ  БИБЛИОТЕКА

АВТОРЕФЕРАТЫ КАНДИДАТСКИХ, ДОКТОРСКИХ ДИССЕРТАЦИЙ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 |
-- [ Страница 1 ] --

132 Мир России. 2013. № 1

Развитие социальной политики в России в 1990–2000-х гг.

И.А. ГРИГОРЬЕВА

В начале 1990-х

годов российскому обществу представлялось, что пути социально-эко-

номического развития России могут заметно трансформироваться. Научное сообще-

ство вернулось к идее, что история не предопределена (как утверждал Герцен, «история

стучится во все двери») и что советская социальная политика имеет многие возмож ные альтернативы. Это был классический спор об агентах/субъектах и структуре, спор, в сущности, о том, является ли история продуктом выбора индивидов или структурных сил. Эта дискуссия актуальна и по сей день, но уверенных в том, что Россия застряла в своей исторической колее, стало, пожалуй, больше. Однако критика основ социальной политики и попыток ее преобразования не может исходить из каких-то абстрактных соображений общего порядка, из примеривания того, что в Швеции или в США давно делают и там это хорошо получается. Критик должен быть, выражаясь словами Грам ши или Уолцера, «связанным» (connected), то есть быть участником данного общества.

Учитывая самобытность российского общества, это тем более важно. Задачей данной статьи является анализ изменений социальной политики в России за последние 18–20 лет.

Ключевые слова: социальная политика, социальное и экономическое разви тие, качество жизни, подход А. Сена к развитию, занятость, забастовка, бедные/ низшие слои населения Изменение подходов к определению социальной политики Напомним, что под социальной политикой подразумевается довольно расплыв чатый набор практических мероприятий и теоретических подходов. Эта пробле ма отмечена еще первыми исследователями социальной политики. Так, русский мыслитель С.Н. Булгаков отмечал, что социальная политика представляет собой социальную науку в момент ее практического действия, поэтому она «есть нерв социальной науки, она владеет ключами от всех ее зданий», при этом она имеет собственный объект – «это действие на совокупности, на социальное тело» [Бул гаков 1990, с. 207]. Практический характер социальной политики подчеркивал в своих работах П.А. Сорокин. Излагая свои взгляды на структуру социологии, он писал, что в ней должны быть сконцентрированы все способы и подходы к изучению общества. Поэтому социология должна включать четыре главных от дела: общее учение об обществе, социальную механику, социальную генетику Развитие социальной политики в России в 1990–2000-х гг.

и социальную политику. Задачей социальной политики служит указание средств, пользуясь которыми можно и должно достигать цели улучшения общественной жизни и человека [Сорокин 1992, с. 29–30].

В современной литературе представлены разные точки зрения на социальную политику и ее объект, от самых широких, вытекающих из понимания политики как управления общественными делами, до сужающих ее до управления только так называемой «социальной сферой» или еще уже – до социальной защиты нуж дающихся. Предлагается и менее широкое толкование, где в качестве объекта рас сматривается система, включающая социальное обеспечение, здравоохранение, образование, науку и культуру, а также инфраструктуру этих отраслей. Профессор Т.Ю. Сидорина рассматривает социальную политику и как стратегию деятельно сти государства, и как область научных исследований, и как учебную программу.

Ее монография – наиболее полное за анализируемый период исследование, в ко тором показано, как оформлялась проблематика социальной политики от утопиче ского социализма к более рациональным подходам в течение двух веков [Сидорина 2005].

Связка «стратегия деятельности государства – область научных исследо ваний» представляется нам весьма плодотворной, особенно в уникальных рос сийских условиях. Социальная политика как область теоретического знания но сит, скорее, идеографический, чем номотетический характер, и, спускаясь вниз к ее направлениям и микроуровню, можно обнаружить множество типичных, но типичных для данного социума ситуаций и объяснительных схем. Однако, зани маясь анализом социальной политики, мы видим полное пренебрежение именно спецификой, эту «несвязанность» у власти, принимающей масштабные социаль но-политические решения. За последние двадцать лет мы «примеряли» и швед скую социалистическую модель, и либеральную американскую, а когда убедились, что либерализация и монетарные подходы к социальной политике ведут в тупик, вспомнили об общих корнях немецкой и советской социал-демократии [Социаль ное рыночное 2006]. Однако и здесь не слишком продвинулись.

С нашей точки зрения, одной из важнейших причин теоретической «неустой чивости» социальной политики является общий кризис позитивистского подхода в социальных науках, последовавший за обнаружением сложной природы тех яв лений, которыми уже не социальная политика, а политики и правительства пы таются управлять или, менее жестко, развитие которых пытаются регулировать.

Попытки задавать направление изменений такой сложной системы как общество, где постоянно действуют разнонаправленные, противоречивые и конфликтующие интересы, должны приводить к пониманию того, что проследить взаимодействие и взаимовлияние различных воздействий друг на друга почти невозможно, опре делить, какие управленческие действия были эффективными и результативными, какие – нет, также непросто. Выходом из теоретического упрощенчества кажется модель «Порядка из Хаоса», предложенная И.Р. Пригожиным [Пригожин, Стен герс 2000]. Из нее следует, что общий Порядок обусловлен воспроизводящейся способностью к самоорганизации на локальном уровне. Но в России процессы самоорганизации населения много раз пресекались государством, и общество при выкло ориентироваться на «указания сверху», а в последние десятилетия и Россия в целом, и отдельные группы/индивиды пребывают «в поисках своей идеи».

Анализ эффективности тех или иных управленческих решений очень часто труден по политическим мотивам, поскольку решения принимаются властью, на вязывающей определенные интерпретации социальных изменений и подавляю щей дискуссию, зачастую с помощью ОМОНа. Власть не взаимодействует с обще ством, а воздействует на него. Свои интересы через сложившуюся сеть НГО/НКО формулируют разные группы населения, но барьеры доступа к широкому обсуж дению неудач государства в социальной политике весьма высоки. Общество, как 134 И.А. Григорьева правило, примиряется с теми решениями, которые удается успешно лоббировать.

В России эти решения определены, как правило, субъективным выбором доста точно небольших и не всегда даже репрезентирующих чьи-либо интересы, кро ме своих собственных, парламентских групп или групп в исполнительной власти, бизнесе, СМИ.

В то же время в России есть еще одна немаловажная проблема. Значительная часть населения вовсе не мыслит себя «гражданским обществом» и мало ценит соответствующие права и свободы. Приведем удачную, хотя уже и ставшую ба нальной формулировку: «Большая же часть населения не хотела никаких реформ и модернизаций. Точнее, народ хотел иметь вдоволь колбасы, японские телевизоры и немецкие авто, но отнюдь не был озабочен в своей массе тем, чтобы научиться производить такие же или даже лучше. Результат – налицо, благо, что пока при ток нефтедолларов позволяет иметь это, правда, далеко не всем…» [Красильщиков 2008, с. 71]. Поэтому и основную проблему социальной политики народ видит не в необходимости социально-экономической модернизации, а только лучшем пере распределении. Распределительные механизмы действительно работают из рук вон плохо, никакая характеристика здесь не будет чрезмерной («прихватизация», конфискационная экономика и т.д.), но живучесть идеологии Шарикова является реальным тормозом развития России.

Автор в конце 1990-х гг. предлагала следующее определение: «социальная политика – это деятельность государства, бизнеса и общества (общественных ин ститутов) по согласованию интересов различных социальных групп и социально территориальных общностей в сфере производства, распределения и потребления, позволяющая согласовать интересы этих групп с интересами человека и долговре менными целями общества» [Григорьева 1998, с. 16]. Однако вопрос заключается еще и в респектировании интересов как государства, так и бизнеса и общества в оценке любых интересов с точки зрения саморазвития человека и перспективы развития страны, а не сиюминутного удовлетворения потребностей.

О роли бизнеса, как активного субъекта социальной политики, написано уже немало. Как проблему мы видим то, что быстрое развитие сырьевого бизнеса, при несшего огромные состояния собственникам и связанным с ними государственной властью, не обладает большим мультиплицирующим эффектом. Конечно, «неф тяные деньги» играют важную роль в процессах распределения. Но, во-первых, рента от использования природных ресурсов недостаточно используется для соци ально-экономического развития страны, а «проматывается» в результате сращения власти и собственности. Во-вторых, добыча сырья не вовлекает в оплачиваемую занятость значительное число работоспособного населения, а это приоритетный для социальной политики эффект.

Развивающийся в последние годы в России автосборочный бизнес имеет ряд преимуществ: он интернациональный, глобализированный, более технологически высокий, но… Если автосборочные предприятия будут развиваться в соответствии с современными технологическими стандартами, на них будет занято малое коли чество работников вследствие автоматизации сборки. Кроме того, таким способом удовлетворится спрос населения на средства передвижения, но еще драматичнее встает известная российская проблема дорог. Поскольку дороги строятся и ремон тируются более низкими темпами, в результате «автомобильные пробки» стали по вседневностью не только городов-миллионников, но и межгородского сообщения.

Поэтому мультипликативный эффект автомобилестроения выглядит гораздо более проблематичным, чем возможный эффект строительства дорог и жилья вне больших городов, а автомобилей – не вместо, а в дополнение к ним. Тогда можно согласить ся с уважаемым экономистом, который акцентирует значение автомобилестроения как приоритета социальной политики [Аганбегян 2010, с. 18–19.]. Но в данный мо мент кажется более приемлемой программа Г.А. Явлинского «Земля, дома, дороги», Развитие социальной политики в России в 1990–2000-х гг.

написанная в связи с политическими целями, но акцентирующая названные эффек ты жилищного, дорожного и автомобильного строительства в связке.

Сам А.Г. Аганбегян также отмечает: «В России средняя обеспеченность жильем в расчете на душу населения составляет около 23 м2 на одного жителя в сравнении с 40–60 м2 в развитых европейских странах и 70 м2 в США. При этом в России до 25% всего жилого фонда составляет жилье без туалета и воды в поме щениях, а до 70% – без горячего водоснабжения. К тому же при оценке жилищной обеспеченности в России учитываются общежития. В расчете на душу населения Россия строит жилья меньше развитых стран мира, которые имеют жилищные ус ловия – с учетом их комфортности – в 3–5 раз лучшие, чем Россия. Значительная часть развитых стран в расчете на душу населения строит от 0,6 до 1 м2 жилья, а Россия в лучший год строила меньше 0,5 м2» [Аганбегян 2010, с. 16, 23].

Есть еще один немаловажный аспект проблемы: специалисты сегодня под черкивают, что на фоне высокой скрытой безработицы в России ощущается де фицит квалифицированных работников. Работников, безусловно, можно и нуж но доучивать и переучивать, поскольку данная проблема не может быть решена за счет миграции из стран СНГ, где уровень квалификации работников ниже, чем в России. Но когда для повышения инвестиционной активности и занятости ин дустриальных рабочих автосборочные заводы строят вокруг Санкт-Петербурга, некогда центра военно-промышленных высокотехнологических разработок, то оценить такие меры как перспективные для политики социального развития не возможно. Впрочем, уровень социальной политики в этой «региональной столице, испытывающей комплекс недостоличности”» [Лексин 2009, с. 23], неплохо соче тается с одной из известных программ прежнего губернатора, а именно «Фасады Петербурга». За фасадами не так заметны треть городских протекающих крыш (около 7 тыс. из 21 тыс. в городе), упадок транспортной инфраструктуры и т.п.

Еще раз подчеркнем, что современная социальная политика многосубъектна, противоречива и нуждается в рационализации взаимодействий государства, бизне са и общества, в согласовании их интересов, с одной стороны, и ясном представле нии о сложной социальной структуре современного общества, с другой. При этом никакая рационализация невозможна без ясного представления о желаемых целях и результатах планируемых краткосрочных действий или долгосрочных программ Попытаемся разобраться с современными целями и результатами социальной по литики, ее субъектами и согласованием их интересов, в том числе, интересов разных социальных групп, поскольку они в разной степени перестали быть только объектами социальной политики, но постепенно должны становиться ее партнерами и субъектами.

В последние годы установки и ожидания и специалистов, и населения разных стран по отношению к социальному государству меняются, хотя специалисты от мечают, что «все, кто интересуется сравнением установок по отношению к социаль ной политике/политике социального обеспечения (welfare policies), быстро осозна ют, что спрашивать о vlfrd в Швеции и welfare в Соединенных Штатах означает задавать два совершенно разных вопроса. Шведские респонденты скажут вам то, что они думают о пенсиях, системе здравоохранения и системе социального стра хования (social security system). Американские респонденты скажут, что они думают о проверке на нуждаемость для включения в программы, нацеленные на бедных, и в большинстве случаев придут к нечеткой картине матерей-одиночек из гетто или к какому-либо другому в высшей степени негативному образу» [Свалфорс 2003].

В России же ожидания населения, связанные с социальной ответственностью госу дарства за социальное благополучие населения, остаются весьма широкими [Кон стантинова 2012], но также четко не структурированы. Они включают и ответ ственность государства за рабочие места, за пенсию, социальные выплаты, жилье, образование, и обычно дополняются амбивалентным образом государства, от кото рого «не дождаться заботы, но эту заботу оно обязано обеспечить каждому».

136 И.А. Григорьева От «роста благосостояния» к «развитию человека»

как цели социальной политики Многие специалисты считают, что целью современной социальной политики яв ляется не столько рост благосостояния, сколько социальное развитие, рост обра зования, улучшение здоровья и степени участия людей в решении собственных проблем. Западные социологи не раз подчеркивали, что лишь становясь субъектом (агентом, актором и т.п.) процесса собственного развития, человек может получить от общества такую помощь, которая позволит обеспечить ему реальный социаль ный рост.

Но с рациональным целеполаганием в российской социальной политике дав но проблемы, причем на разных уровнях. Исторически цели формулировались «от запроса внешней среды» или «для удовлетворения потребностей»: догнать и пере гнать…, построить и выпустить больше…, повысить уровень… и т.д. Приходится согласиться с малоприятным диагнозом А.И. Пригожина: «…вокруг нас бессубъ ектные, обесцеленные системы и люди. Те, кто в ответ на вопрос об их целях, лишь перечисляют заданные потребности, от которых, конечно, никому не уйти, но которые потенциально кризисны: меняются привычные условия (причины их деятельности) и нечем им опереться в перспективе. «Не я веду дело, – добавляет информант Пригожина, – дело ведет меня» [Пригожин 2010, с. 114].

В очень близком смысле о неспособности выделения авторской, субъектной составляющей жизни высказывается Т.И. Заславская после изучения бизнесменов слушателей программ MBA Академии народного хозяйства при Правительстве РФ: «Выше всего (наравне с семьей, любовью, детьми) они ценят возможность управлять своей судьбой. Между тем для большинства россиян эта ценность не существует, они к этому не стремятся и даже не задумываются о такой возможно сти. Но и обучавшиеся в АНХ слушатели не инновационны. – Сделал бизнесмен какой-то рискованный шаг – получилось. Он делает следующий шаг – получилось.

Третий сделал – не получилось, значит, надо по-другому. И так все время… Если бизнесмены средней руки видят, что успеха на рынке можно добиться не путем инноваций, а лоббистскими и неформальными путями, это отбивает охоту к ин новациям» [Заславская 2010, с. 9]. Это значит, что и успешные бизнесмены не способны продвигать на рынок услуги или продукты, которые еще не обеспечены спросом. В этом смысле они могут быть вполне успешны, но ничего не давать для развития страны, для ее будущего.

Проблема целей и результатов социальной политики тесно связана с более общей социологической проблемой измерения последствий любых социальных вмешательств, в том числе реализуемой социальной политики и оценки ее резуль татов. Она сформулирована более 30 лет назад как проблема показателей социаль ного развития (социальных индикаторов). Уже тогда стала очевидной необходи мость разделения экономических и социальных показателей, так как зависимость между ними оказалась весьма сложной и неоднозначной. Тогда же сложилось мне ние, что не всегда высокие экономические показатели влекут за собой соответ ствующий рост социальных показателей развития общества и каждого человека, т.е. экономический рост не всегда социально эффективен.

Напомним, что эффективным может быть только управление, ориентирован ное на конечный результат и опирающееся на меры, ранжированные по своим при оритетам. В плане выбора приоритетов социальное развитие коренным образом отличается, например, от экономического, уровень которого достаточно полно от ражается одним показателем – размером валового внутреннего продукта (ВВП), измеренного по паритету покупательной способности (ППС) в расчете на душу населения. Поэтому нам необходимо более детально рассмотреть варианты целей Развитие социальной политики в России в 1990–2000-х гг.

социальной политики, поскольку привычный «рост благосостояния», предлагаемый множеством авторов, это, по сути, тот же ВВП на душу населения. Кроме того, без справедливой распределительной политики, как уже убедилось российское обще ство, ВВП может вырасти во сколько угодно раз, особенно в монетарном измерении, но это мало скажется на благосостоянии тех групп населения, которые живут и ра ботают далеко от «нефтяной трубы». Именно так и произошло, считает известный экономист, в период экономического подъема 2000-х гг. «Экономический подъем и рост заработной платы сосредоточился на экспортоориентированных отраслях и их обслуживании, а остальная часть экономики осталась в состоянии стагнации. По теря стимулов к продвижению, постоянная бедность не оставляли низам шансов на благоприятную динамику» [Гонтмахер 2007, с. 147–148].

В 1990 г. организация «Программа развития ООН» (ПРООН) опубликовала свой первый доклад с оценкой экономического и социального прогресса стран мира, в котором было сформулировано понятие человеческого развития: «Раз витие человека является процессом расширения спектра выбора. Наиболее важ ные элементы выбора – жить долгой и здоровой жизнью, получить образование и иметь достойный уровень жизни» [Программа развития ООН].

Если данные по средней ожидаемой продолжительности жизни и количеству лет образования можно сопоставлять хотя бы условно, то понимание того, что значит «достойный уровень жизни/благополучие/благосостояние» неоднозначно.

Конечно, приходится пользоваться показателем «ВВП на душу населения», одна ко чисто количественное значение не слишком информативно. К нему добавляют обычно данные о децильном коэффициенте, т.е. уровне дифференциации дохо дов, и коэффициенте Джини, измеряющем уровень концентрации доходов. Полу чается, что значения ниже условных показателей чрезмерной дифференциации и концентрации также говорят об относительно достойном уровне жизни, посколь ку в разных странах и регионах есть значительная специфика. Дополнительные элементы выбора включают в себя политическую свободу, гарантированные права человека и самоуважение. С 1991 г. организации ООН используют «Индекс раз вития человеческого потенциала» (ИРЧП), где все страны мира сопоставляются по условно суммированным в единый индекс уровню благосостояния, образова ния и здоровья.

С 1997 г. в Докладе о развитии человека представлены концепция деприва ции/бедности населения и показатель для ее измерения – индекс нищеты насе ления (ИНН). Если ИРЧП используется для измерения усредненных достижений в основных аспектах развития человека, то ИНН отражает недостатки в этих же аспектах, а достижения в развитии гендерного равенства измеряются с помощью Индекса развития с учетом гендерного фактора (ИРГФ). Сравнение различных по казателей представлено в таблице 1.

При расчете рейтинга ИРЧП в 2010 г. методисты ООН учитывали все новые статистические показатели. Они скорректировали ИРЧП с учетом характера не равенства, ввели индекс гендерного неравенства и индекс многомерной бедности.

Сейчас строка в рейтинге определяется с учетом не трех, а семи национальных па раметров. Это привело к существенным изменениям привычных мест ряда стран, рассчитанных с помощью трех параметров [Доклад о развитии человеческого по тенциала 2010].

В 2010 г. лидерами рейтинга были Норвегия, Австралия и Новая Зеландия.

Десятку стран-победителей с очень высоким уровнем ИРЧП дополняют США, Ирландия, Лихтенштейн, Нидерланды, Канада, Швеция и Германия. Среднеми ровой Индекс РЧП в 2010 г. возрос до 0,68 с 0,57 в 1990 г., продолжая следовать повышательной тенденции с 1970 г., когда он составлял 0,48. Это увеличение отра жает совокупный прирост почти на четверть индикаторов здоровья и образования и удвоение дохода на душу населения [Программа развития ООН].

138 И.А. Григорьева Таблица 1. Индексы, используемые в настоящее время ООН для межстрановых сравнений Участие или Индекс Продолжительность жизни Уровень знаний исключение ИРЧП Ожидаемая продолжитель- 1. уровень грамотности ность жизни при рождении взрослого населения 2. совокупный показатель _ охвата детей школьным обучением ИРГФ Ожидаемая продолжитель- 1. уровень грамотности ность жизни мужчин и жен- составляющих взрослое щин при рождении население женщин и мужчин _ 2. совокупный показатель охвата мальчиков и девочек школьным обучением ИНН-1 для Ожидаемая продолжитель- Уровень неграмотности взрос ность жизни при рождении _ развивающихся лого населения стран не достигает 40 лет Уровень функциональной Уровень застойной ИНН-2 для Ожидаемая продолжитель неграмотности взрослого безработицы промышленно- ность жизни при рождении населения (12 месяцев и более) развитых стран не достигает 60 лет Очень важный с современных позиций список «гендерно-равноправных»

стран возглавляют Нидерланды, Дания, Германия, Швейцария и Норвегия, мес то России в нем пока не определено. А лидерами по росту ИРЧП, не связанному с ростом доходов, в 2010 г. оказались, в порядке убывания: Оман, Китай, Непал, Индонезия, Саудовская Аравия, Лаос, Тунис, Южная Корея, Алжир, Марокко.

Однако некоторые страны входят в список лидеров и по росту доходов: Китай, Южная Корея или Индонезия, Россия в подобных списках также отсутствует.

В 2011 г. доклад о рейтинге ИРЧП был назван «Устойчивость и справедли вость. Лучшее будущее для всех» [Sustainability and Equity 2011]. Первыми оста лись Норвегия и Австралия, а на место Новой Зеландии переместились Нидер ланды. Впрочем, Новая Зеландия «опустилась» на пятое место. Мы следим за динамикой значений ИРЧП уже много лет и отметим, что сложившийся «клуб пер вых двадцати стран» или, по-другому, «золотой миллиард», остается почти неиз менным с 1991 г. Внутри списка страны меняются местами, и появляются новые – Южная Корея и Гонконг. Это говорит как об инерционности социального развития, так и характере использования ресурсов общества и перераспределительных про цессов. Из постсоциалистических стран далеко впереди в 2011 г. оказались Слове ния – 21 место (потеснила Финляндию) и Чехия – 27 место, а Тунису «жасминовая революция» стоила очень дорого, страна переместилась с 40 на 94 место.

В рейтинге традиционно рассчитанного ИРЧП Россия в последние годы за нимает 58–60-е места – с индексом 79,5, а в 2011 г. опустились на 66 место (вблизи Панамы, Ливии, Македонии, Белоруссии). Из социальных показателей выше всего мы находились по уровню образования. В 2010 г. по этому показателю мы занима ли 37-е место в мире (в то время как в 1960-е гг. входили в первую пятерку самых образованных стран мира). Хуже всего в России обстоит дело со здоровьем насе ления. Ведь средняя ожидаемая продолжительность жизни – это обобщающий по казатель, который, прежде всего, зависит от показателей смертности. Здесь Россия примерно на 100 месте [Доклад о развитии человеческого потенциала 2010].

Доступ к базовым социальным услугам при любой модели социальной по литики в начале 1990-х гг. фактически гарантировал более высокий уровень ИРЧП Развитие социальной политики в России в 1990–2000-х гг.

при сравнительно низком ВВП, что ясно показывает статистика постсоциалисти ческих стран. Но использование ИРЧП за 20 лет показало, что рост уровня здо ровья и образования не прямо связан с ростом доходов населения, т.е. благосо стояния в узком смысле слова. Важным вопросом социальной политики сегодня является улучшение образования и здоровья для всех групп населения. В развитых странах хорошее образование и здоровье дают тот стартовый социальный капитал, который позволяет решить проблемы роста благосостояния. А когда одновремен но снижаются и доходы, и доступность образования и здравоохранения, получа ется современная Россия, где рост ВВП идет быстрее восстановления здоровья и образования значительной части населения.

При этом государство, воодушевленное идеей сделать здравоохранение и об разование менее затратными, пытается найти общий рецепт для огромной по сте пени разнообразия страны. Так, обреченными на неудачу оказались идеи укрупне ния школ и больниц в провинциальной России, поскольку и школьные автобусы, и машины скорой помощи столкнулись с отсутствием дорог, по которым можно передвигаться в осенне-зимний период. Расчеты на то, что и образование, и ме дицинская помощь станут более качественными и разнообразными в больших школах и медицинских центрах, не оправдались из-за отдаленности этих центров от множества мелких населенных пунктов. Но цели общества и цели социальной политики сегодня должны быть связаны с развитием и качества, и доступности образования и здоровья для всех групп населения, это дает в перспективе наиболь ший прирост как общественного, так индивидуального развития.

Однако если взглянуть на целевые ориентиры двух заметных в пространстве об суждаемой темы документов, а именно подготовленного Институтом современного развития (ИНСОР) документа «Образ желаемого завтра», ответа на правительствен ную Концепцию долгосрочного социально-экономического развития РФ, известную как «Программа-2020», мы увидим, что здоровье и его индикаторы в них вообще не обсуждаются. Дело не в том, что экономический кризис 2008–2009 гг. и последо вавшее ожидание «новой волны кризиса» опять отодвинуло стратегические планы.

Дело именно в целеполагании. В центре соответствующих разделов этих программ находятся расходы на здравоохранение, причем оценка необходимых расходов около 7% к ВВП, а расходятся они в том, как должно финансироваться здравоохранение.

Удивляет, что либералы из ИНСОР считают, что финансирование здравоохранения должно быть полностью бюджетным, а «государственники» из правительства на против, мечтают о полностью страховой медицине. Ни слова не говорится о том, что здоровье зависит не только от системы здравоохранения, и что нужны определенные меры для улучшения экологической обстановки и понимания значения самосохра нительного поведения самим населением;

нужны также социальные, а не монета ристские индикаторы улучшения показателей здоровья [Россия XXI века 2010].

Последний «целеполагающий» документ, подготовленный уже в 2012 г., как утверждают СМИ, лично премьер-министром В.В. Путиным в качестве избира тельной программы, также скуден идеями. Вместо удвоения ВВП в нем «… как одну из стратегических целей на ближайшее десятилетие мы ставим удвоение про изводительности труда в российской экономике». Почему именно удвоение, для чего и каким образом, не ясно. Нужно ли это, чтобы бульдозер, наконец, заменил труд десяти таджиков, перефразируя известного экономиста В.Л. Иноземцева, или для чего-то еще? О развитии человека сказано тоже: «Приоритетом государствен ной политики является ускоренное развитие отраслей, определяющих качество жизни людей, прежде всего образования, здравоохранения, жилищно-коммуналь ного хозяйства, социального обеспечения» [Программа 2012]. Видимо, почти всем в стране уже давно понятно, что развитие отраслей и инфраструктуры – это не развитие человека, а развитие здравоохранения и улучшение здоровья населения – не одно и то же. Но, оказывается, это непонятно высшим государственным чинов 140 И.А. Григорьева никам. Все три документа, во всяком случае по отношению к населению, можно охарактеризовать как этакратическую утопию. Учитывая же уровень предложений власти, приходится отметить, что элитой в собственном смысле слова власть на звать трудно, а Россия – «медитократическое общество, где власть принадлежит людям со средними интеллектуальными возможностями, что не позволяет ей ве сти общество за собой» [Шкаратан 2008, с. 80].

Что же касается благополучия, т.е. достойного уровня жизни, то довольно многим людям нужны не только «домик с лужайкой», но интересная, творческая работа, возможность самореализации и прочие возможности личностного роста.

Значение образования и здоровья в достижении подобных «постматериалистиче ских» ценностей оказывается выше, чем благосостояния, т.е. уровня жизни, по скольку именно высокая квалификация дает возможность для гибкой и дистанци рованной занятости. К тому же длительная дискуссия о качестве жизни на фоне экологического алармизма последней четверти прошлого века привела к тому, чего долго добивались моралисты и борцы за социальную справедливость, – к пони манию того, что для счастья не нужно быть очень богатым: «Многие европейцы уже ответили на подобный вопрос для себя: лучше иметь среднедушевой доход на 20–25% ниже, но более равномерно распределенный, а также шестинедельный отпуск вместо трехнедельного, не участвуя при этом в «крысиных гонках» за при зрачным счастьем от обладания все новыми и новыми вещами, и сохраняя при этом свое здоровье» [Красильщиков 2008, с. 72]1.

Близкое понимание целей развития предлагает широко дискутируемый под ход (capability approach) А. Сена [Сен 2004]. Capabilities не являются тем же са мым, что abilities (возможности не равны способностям). Этот термин относится не только к тому, что люди способны делать, но к их свободе вести образ жизни, который они ценят, считают важным и имеют на это свои основания. Сен пред ставляет жизнь индивида как «его фактическую способность осуществлять те или иные формы функционирования, значимые для данного индивида». Доступность всех ресурсов для максимально полного осуществления индивидом значимых для него функций является, по Сену, подлинной свободой в отличие от либералист ской трактовки свободы как легального разрешения определенной деятельности.

Довольно последовательная сторонница А. Сена американский социолог М. Нус сбаум подчеркивает другие характеристики подхода А. Сена. Так, человеческое обще ство в социологии традиционно понимается как ассоциация взаимозависимых ин дивидов. Но в позднем модерне даже зависимость и взаимозависимость становятся проблематичными, и солидарность все же необязательно враждебна свободе, так как условия жизни в рамках семьи, сообщества или общества в целом обладают такой же ценностью, как и свобода индивида кем-то быть и как-то действовать. Поэтому М. Нуссбаум в список основных возможностей индивида включила понятие «при соединения/потребности в участии со стороны окружающих», которое относится к «способности индивида жить с другими и стремиться к ним» [Nussbaum 2009].

Если в англо-американской традиции в центре современного социополи тического дискурса оказалась свобода «по А. Сену», то Еврокомиссия, начиная с 2005 г., продвигает «социальное сплочение» как приоритет социальной политики и предложила уже массу разработок этого понятия, в том числе индикаторы для измерения и увеличения степени сплоченности [Комплексная разработка индика торов социальной сплоченности 2006].

Конечно, современное российское общество заметно отстает с точки зрения принятия такой цели социальной политики как «развитие человека и улучшение качества жизни». Слишком велика социальная и территориальная дифференци Фундаментальное исследование этих культурных сдвигов в разных странах можно найти у Р. Инглхарта [Инглхарт 2011].

Развитие социальной политики в России в 1990–2000-х гг.

ация, низки доходы у значительной части населения, чтобы такую цель можно было рассматривать, как реальную альтернативу простому росту уровня жизни.

Но все же важно заявить об этих целях-ориентирах. Тем более что ст. 2 Конститу ции РФ утверждает: «Человек, его права и свободы являются высшей ценностью», а их защита есть обязанность государства.

Государство как выразитель общих интересов должно было бы, принимая во внимание интересы граждан и социальных групп, на базе общественного консен суса проводить политику, направленную на «общее благо». Но само понимание общего интереса, в чем он выражается, в каких приоритетах, целях и ценностях, сегодня неочевидно. Так, результаты опросов «Независимого института социаль ных и национальных проблем» показывают, что россияне в большинстве своем на протяжении всех 1990-х гг. приоритетным направлением деятельности госу дарства считали содействие развитию науки и наукоемких технологий [Россия на рубеже тысячелетий 2000]. Конечно, это можно объяснить устойчивым технокра тизмом недавней индустриальной эпохи и преобладанием традиционалистского сознания. При этом социокультурные аспекты модернизации, формирование но вых институций даже не назывались. Во-вторых, благо народа как общности при всей спорности того, насколько она едина, как раз и требует для своего единения культурных символов как приоритета развития страны. Т.е. для объединения фраг ментированного современного социума нам нужна не только экономическая или техническая модернизация, но и социокультурная, причем не в виде декоративно православной реставрации. Но, по мнению населения, социокультурная модерни зация не является приоритетом развития государства.

Согласование интересов относительно способов улучшения образования и здо ровья необходимо, потому что в современном мире обострившегося социального неравенства доминируют монетаристские ценности, весьма сомнительные с точки зрения перспектив развития человека. Но согласование целеценностных и целераци ональных интересов общества, также как сиюминутных и долгосрочных интересов общества и человека, является все же наименее рискованной стратегией развития.

«Человек труда» в социальной политике На роль индивидов в социальной политике можно смотреть глазами О. Конта, К. Маркса и Э. Дюркгейма, а можно – глазами М. Вебера, строя рассуждения на понятиях человеческого действия, которое никогда не бывает полностью предо пределенным. «В центре веберовского, или более современно, акционистского подхода – пристальное внимание к значениям, которые изменяют течение дей ствий, предпринятых деятелями (акторами)» [Берто 1997, с. 19]. При этом со циальные действия всегда являются взаимодействиями, что показывает родство Вебера, интеракционистов, Турена и Хабермаса. Активная взаимосвязь общества и человека схвачена Ч. Райтом Миллсом, который писал, что социальная наука должна изучать социальную структуру, историю и их взаимодействия в рамках индивидуальной биографии.

Несомненно, что любой человек в большей или меньшей степени является потенциальным субъектом-творцом как деятельный соучастник процессов, проис ходящих в обществе. Преобразуя социальную реальность на уровне элементов, че ловек видоизменяет свойства социальной среды, являясь инициатором различных вариантов развития общества как системы.

Современное общество – это массовое общество с высокой потенциальной социальной динамикой, которая, с одной стороны, ведет к фрагментации обще ства, с другой – делает открытыми многие социальные позиции, в том числе по 142 И.А. Григорьева зиции активных участников и субъектов процесса производства социокультурных продуктов и услуг. В реалиях современного общества многие позиции власти и влияния постепенно перемещаются из экономики товаров в сферу информацион ного и культурного производства, где роль индивида особенно очевидна. Но при всем изменении характера труда и занятости их роль все же велика и в потреби тельском обществе, и в обществе «четвертичной, т.е. креативной экономики».

Для понимания возможностей социальной политики важно учитывать как не обходимость баланса прав и обязанностей граждан, семьи и работы для женщин и мужчин, так и увеличивающуюся скорость перемещений людей и групп в гори зонтальном и вертикальном направлениях. Скорость движения, пишет З. Бауман [Бауман 2009, с. 163], стала главным фактором социальной стратификации и со циального доминирования. С этим тезисом можно спорить с разных позиций как теоретических, так и практических, учитывающих специфику трансформации со временных обществ. Но при том, что мир изменяется все быстрее, а последствия изменений предсказать все сложнее, в России сохраняются и реальное социаль ное неравенство, и большие социальные группы со сходным социально-экономи ческим положением. Вопрос заключается в их тщательном изучении, выделении признаков групп, их представленности в пространстве разных регионов, в свою очередь, весьма дифференцированных.

Уменьшение роли государства в современной социальной политике увеличи вает требования к новой модели человека или новой субъективности. Освобож дение как общества, так и человека от патронажа государства благосостояния и клиентальной зависимости от него, требует ответственности, способности управ лять собой и расчета последствий своих действий на протяжении всего разумно и заблаговременно спланированного жизненного сценария. Увеличение требова ний к каждому человеку в том числе означает его ответственность за свое обра зование и квалификацию, их уровень и гибкость, обеспечивающие постоянную занятость на конкурентном рынке труда.

Проблематика «человека и его работы» была вынесена вперед в течение мно гих лет советского периода. Предположить, что будет делать этот человек, потеряв работу, как будет адаптироваться к ситуации длительного ее отсутствия, которое приведет к снижению доходов и социального статуса, никто не пытался. Сам факт существования безработицы, независимо от масштабов, вносит новые элементы в общественное сознание и делает жизнь иной. Однако реакция на новую ситуа цию оказалась также неоднозначной. С одной стороны, количество самозанятых в России невелико, основную часть населения составляют «несамозанятые не собственники» [Шкаратан и колл. 2009]. С другой, произошло довольно сильное уменьшение занятости населения вообще: «среднесписочная численность работ ников средних и крупных предприятий уменьшилась более чем на 1/3 – с 59 млн в 1991 г. до 37 млн в 2007 г. (При этом более 5 млн рабочих мест было потеряно в 2000-е гг. в условиях бурного экономического роста!) В результате, если до на чала рыночных реформ на их долю приходилось 80% всех занятых, то в настоящее время – чуть более 50%» [Уровень и образ жизни населения России 2011].

Но, по данным того же Доклада НИУ ВШЭ, «личное подсобное хозяйство в 2007 г. аккумулировало 19 млн чел., или почти 30% от всех занятых. Речь идет о гигантском анклаве экономики самообеспечения. В пик аграрного сезона там за нято 35,5 млн чел. (примерно каждый третий взрослый житель России). Это почти в 5 раз (!) превышает численность занятых в формальном секторе российского сельского хозяйства. При этом в производство продукции для продажи на рын ке вовлечено меньшинство занятых в ЛПХ (менее 20%), тогда как подавляющее их большинство (свыше 80%) производят ее не для продажи» [Уровень и образ жизни населения России 2011]. Однако последний тезис о «производстве не для продажи» все нуждается в дополнительном изучении.

Развитие социальной политики в России в 1990–2000-х гг.

Мы предположили, что эта группа может быть охарактеризована как «самоза нятые значительную часть времени собственники земельных участков», которые не заинтересованы в информации о продаже своей продукции. Оценка объемов их хозяйственной деятельности довольно трудна, однако косвенно о ней говорит значительное число торгующих «с рук» на остановках пригородных электричек, у станций метро в крупных городах, на причалах рек, где есть туристические маршруты и т.п. Также косвенно об этом может давать представление снижение числа пенсионеров, обслуживаемых на дому в летнее время, как и числа «нефор мально занятых» среди других групп населения. Естественно, ни сами пенсионе ры, ни Центры социального обслуживания населения не заинтересованы в точной информации об этом.

До сих пор около 90% формально занятых в России работает по найму, по этому естественно, что проблемы занятости и уровня заработной платы с начала 1990-х гг. вышли на передний план повседневной жизни. Учитывая, что эта те матика тщательно проработана в российской социологии, но сама социально-эко номическая ситуация быстро меняется, мы остановимся на двух аспектах новых трудовых отношений. Во-первых, это развитие социально-трудовых конфликтов (СТК) в постсоветской России. Во-вторых, формирование новой, но расширяю щейся социальной группы – длительно безработных, которая лишь частично со впадает с группой малообеспеченных/бедных. Границы и признаки этих групп пока не слишком очевидны также как и социальная политика по отношению к ним.

Социально-трудовые конфликты в современной России Социально-трудовые конфликты интересны тем, что в большинстве из них актив ной стороной являются бывший «гегемон социальной структуры» и бывший ос новной житель городских поселений – рабочий класс. В последние годы его чис ленность неуклонно падает не только из-за спада промышленного производства и низких заработков, которые делают рабочую карьеру непривлекательной для мо лодежи, но что очень важно – из-за технологического роста возобновляемых про изводств. Изменения технологии дают основания думать, что процесс снижения численности рабочих продолжится. Но именно это, т.е. постоянно происходящие или планируемые сокращения, новые формы занятости и т.п., является одной из наиболее частых причин социально-трудовых конфликтов (СТК) в России.

Исследования СТК в СССР появились на волне шахтерского протеста конца 1980 – начала 1990-х гг. (тогда по социал-демократической традиции они называ лись забастовками). СТК рассматривались, как правило, в рамках анализа разно образных форм протестной активности, которых не было или которые были край не редки в советское время.

Организованные выступления работников, если они сопровождаются ясно сформулированными требованиями и организованными переговорами, могут стать началом процесса значительных социально-экономических и даже политических перемен. Так, в Польше начала 1980-х гг. именно выступления, организованные профсоюзом «Солидарность» на гданьских верфях, стали одним из факторов, не только способствовавших в дальнейшем демонтажу социалистического режима в самой Польше, но отчасти повлиявших на развитие событий в Восточной Евро пе в целом. Забастовки шахтеров в Советском Союзе также явились одной из сил, подтолкнувших процесс дальнейшей демократизации, а затем и распада СССР.

Но в России ни наемные работники, ни их традиционные представители – профсоюзы – не были готовы к реалиям современной экономической системы, они не обладали соответствующим опытом деятельности: если на Западе профсоюзы 144 И.А. Григорьева являются объединениями работников, то в России ситуация была и продолжает оставаться во многом иной. Монолитность профсоюзов, универсальность форм их организации и содержания деятельности давно исчезли и впору изучать конфлик ты между профсоюзами одной отрасли.

Пик активности ученых в изучении СТК пришелся на первую половину 1990-х гг., когда анализ рабочего, профсоюзного и забастовочного движения уделя лось достаточно много внимания. В 2002 г. был принят новый Трудовой кодекс РФ, радикально ограничивший возможности проведения забастовок и роль профсою зов в них. Существенные проблемы для реализации права на забастовку создает и установленный законом регламент, когда, по подсчетам экспертов, длительность всех обязательных предварительных процедур составляет не менее 42 дней. Это настолько затрудняет организацию и проведение забастовки, что делает законную забастовку почти невозможной, несмотря на то, что право на забастовку гаранти руется Конституцией РФ (ст. 37 п. 4) и закрепляется в Трудовом Кодексе (ст. 409).

Поэтому в современных условиях наемные работники часто вынужде ны протестовать за рамками предприятия (на митингах, демонстрациях и т.д.), а традиционные формы разрешения трудовых конфликтов внутри предприятия (в частности, забастовка) исключаются самими процедурами трудового законода тельства и жесткой позицией руководства предприятия. Это и объясняет тот стран ный факт, что Росстат в 2008 г. зафиксировал всего 4 забастовки, а в 2009 г. – одну, а в 2010 г. – ни одной! Столь низкие цифры объясняются именно тем, что Росстат учитывает только законные забастовки, т.е. проходящие в рамках коллективных трудовых споров, соответствующих требованиям законодательства. Нельзя не со гласиться, что «такой способ учета тоже показывает, что не только журналисты, но и государственные органы предпочитают не видеть проблему и, соответственно, не реагировать на возникающие ситуации» [Бизюков 2011]. Вместо поиска компро миссных решений и возможностей согласования интересов работодатели навязыва ют свою позицию работникам, используя возможности и имеющиеся у них ресурсы.

«Нормальный сценарий» СТК сегодня нарушен неравными позициями сторон в переговорах, а распространенные итоги протестов – не удовлетворение требова ний работников. Это говорит о том, что за десять лет, с начала 2000-х гг., ситуация изменилась мало и «реальное состояние договорных отношений на российских предприятиях не отвечает требованиям не только перехода к постиндустриально му укладу производства, но и его функционированию в условиях индустриального этапа. Они находятся на первом, раннекапиталистическом, этапе институциализа ции» [Бочаров 2001, с. 64].

Выстроенная в 2000-е гг. «вертикаль» власти носит закрытый характер, какие либо выступления в защиту трудовых и не только трудовых прав замалчиваются, не разрешаются или подавляются. Довольно разнообразная информация о реаль ном положении дел в сфере СТК просачивается через интернет, но ее следует про верять, выяснять степень достоверности и т.д. В последние годы трудовые конф ликты интересуют российских ученых меньше любых других: политических, эт нических, внутрикорпоративных и т.п. Так, из 45 выступлений на секции конфлик тологии Третьего Всероссийского социологического конгресса в 2008 г. (ВСК3) всего два были посвящены трудовым конфликтам [Шаленко, Юлбарисова 2008].

Рассматривая особенности ситуации, складывающей в сфере СТК, следует иметь в виду ту качественную эволюцию, которую претерпели социально-трудо вые отношения на протяжении последних десятилетий не только в России, но и во всем мире: «Каким бы важным и символичным ни было забастовочное движе ние, – поясняет И.М. Козина, – работы, написанные в XX веке, во многих отно шениях являются выражением ушедшего времени. Развитие гибкого производства, рост временного труда и общее уменьшение трудовых гарантий – важная черта по Развитие социальной политики в России в 1990–2000-х гг.

следних лет. Под влиянием общих процессов в экономике видоизменяются социаль но-трудовые отношения, меняется характер конфликтов» [Козина 2009, с. 13–24].

Рост временного труда обычно описывается понятиями «заемный труд» или «аутсорсинг». Оно используется в разных толкованиях и в российских условиях является, как правило, синонимом неустойчивой занятости. Оно может включать:

– заключение срочных договоров, которые многократно продлеваются;

– передачу определенных функций в другую организацию и вывод работни ков за штат основного предприятия;

– использование «заемного» персонала, который формально работает для кадрового агентства или подобной структуры, а фактически его труд использует предприятие-пользователь.

Дополняет аутсорсинг еще более радикальное для постсоветского работника явление – аутстаффинг – вывод персонала от «основного» работодателя в кадро вое агентство. «Заемный труд» является формой неустойчивой занятости, которая, по оценкам юристов, не вписывается в действующее трудовое законодательство.

Тем не менее он стал активно использоваться для замещения постоянных рабочих мест и на некоторых предприятиях по масштабам применения сравним с числен ностью постоянного персонала или даже превосходит его [Ляпин, Нойхофферг, Шершукова, Бизюков 2007]. Естественно, что новые формы найма стали источни ком новых конфликтов при сохранении части старых. Постсоветские работники, как правило, ищут постоянную, стабильную, пусть даже невысокооплачиваемую занятость. Разные же формы временного найма оцениваются положительно, если сам работник решает, сколько времени ему нужно быть занятым, но именно этой возможности его и лишают.

В декабре 2011 г. в Подмосковье состоялась Международная конференция «Профсоюзы за устойчивую занятость. Заемный труд – угроза стабильности Рос сии». Российские профсоюзы считают заемный труд худшей формой гибкой занято сти: «Заемный работник не может осуществить свое право на членство в профсоюзе, право на свободу объединения, потому что трудовые отношения с ним могут быть прекращены в любой момент, – отмечает президент Конфедерации труда России Б.Е. Кравченко. – Это, как рассказали наши немецкие коллеги, поставило под угрозу стабильность очень многих рабочих мест в Германии, где заемный труд был лега лизован в 2003 г., и в других странах Европы. Заемные работники были первыми из числа трудящихся, кто попал под сокращение в период первой фазы экономического кризиса последних лет» [Заемный труд 2011]. Конференция поддержала внесенный на рассмотрение в Думу проект Закона РФ о полном запрете заемного труда.

Мнение работодателей, естественно, иное. В Российском союзе промышлен ников и предпринимателей накануне конференции было заявлено, что профсоюзы пытаются запретить то, чего нет, а надо наоборот вводить больше форм гибкой занятости. В связи с этим паралелльно в конце 2011 г. на рассмотрение в Госдуму был внесен проект закона «Об аутстаффинге и заемном труде». В начале сентября 2012 г. глава думского комитета по труду, социальной защите и делам ветеранов Андрей Исаев заявил: «Мы бы хотели принять этот закон (о заемном труде) во вто ром и третьем чтении в осеннюю сессию в Госдуме. Сейчас готовятся поправки.

Мы стараемся избежать ситуации, когда вместе с водой можно выплеснуть ребен ка. Заемный труд, как система, однозначно должен быть запрещен в России. При этом различные способы привлечения волонтеров, сезонных работников, решение вопросов, связанных с иностранными специалистами, – эти вопросы должны быть отдельно оговорены» [Госдума РФ может принять закон 2012].

Сохранению конфликтного фона в отношениях между отечественными работ никами и работодателями способствует обстоятельства. Во-первых, неготовность профсоюзов и самих работников к проявлению внутрикорпоративной солидарно сти в новых условиях найма. Особенно это касается таких проявлений устойчи 146 И.А. Григорьева вых форм принадлежности как членство в профсоюзе или получение социальных бонусов. Но в ситуации неустойчивой принадлежности было бы странно, если бы работники задумывались о конкурентоспособности и качестве выпускаемой про дукции или эффективности своего труда.

Далее, более согласованным отношениям мешает отсутствие у наемных работ ников общеправового доверия к предпринимателям, уверенности в том, что при раз решении спорных вопросов они всегда будут действовать правовыми, а не силовыми методами. Это недоверие подкрепляется манифестациями некоторых олигархов, на пример, М.Д. Прохорова, который в конце 2010 г. предлагал пересмотр трудового зако нодательства (например, введение 60-часовой рабочей недели, облегчение процедуры увольнения работника и т.п.). В-третьих, сама незаинтересованность администрации в существовании на предприятии сильного, авторитетного и независимого профсоюза также поддерживает конфликтный фон трудовых отношений.

Еще более важным является отсутствие конкуренции на российском рынке и страхи властей из-за возможных выступлений рабочих. Это приводит к тому, что даже плохо работающие предприятия подолгу остаются на плаву, благодаря, напри мер, административному ресурсу или уверенности, что самое страшное – уволь нения и сокращения работников. Политическая стабильность практически всегда более приоритетна, чем экономическая эффективность. Управленцы используют устаревшие методы, предпочтение отдается жестким структурам, подразумеваю щим безоговорочное подчинение работников и несущественность любых форм «обратной связи», позитивных или негативных. Потери рабочего времени колос сальны, но из-за низкой заработной платы это никого особо не волнует. Из-за ши рокого использования труда мигрантов и заемных работников работодатели могут еще больше снижать зарплату и допускать еще большие потери рабочего времени.

Позиция же государства по поводу выполнения трехсторонних договоров о социальном партнерстве и СТК определена тем, что трипартизм в России до сих пор является неосвоенным «заморским» инструментом формирования трудовой и социальной политики. Правительство боится договариваться, так как оказалось в зависимости от собственников предприятий, поэтому практикует «ручное управ ление» и поддержку не бизнеса, а бизнесменов. Они как работодатели оказались привилегированным сословием, поскольку олицетворяют необходимых для раз вития экономики инвесторов и налогоплательщиков;

а профсоюзы не предлагают ничего, что бы могло сделать социальное партнерство более паритетным.

Но и роль российского бизнеса в развитии и модернизации российской эко номики и страны в целом, вызывает ряд вопросов. В частности, по поводу того, насколько он российский, если зарегистрирован «на Каймановых островах» и пла тит там налоги, а финансовую поддержку из бюджета государства использует не для развития производства, а личного обогащения. Подробный и аргументирован ный характер слияния власти и собственности в современной России можно найти в работах ряда экономистов [Иноземцев, Кричевский 2009].

Однако согласованные действия бизнеса, коррумпированных чиновников и некоторых профсоюзных лидеров могут принимать и форму шантажа госу дарства. Так, Н. Кричевский считает, что «яркий пример этого был продемон стрирован в ходе событий 2–4 июня 2009 г. в Пикалево Ленинградской области.

В Пикалево В.В. Путин, являвшийся в то время премьер-министром, посчитал не обходимым лично, при помощи «ручного управления» и массированных финан совых вливаний, временно решить одну из многочисленных проблем крупнейше го олигарха О.В. Дерипаски. Тем самым Путин не только имплицитно передал в руки олигархата инициативу в формировании новой социально-экономической парадигмы, но и указал другим крупнейшим собственникам самый эффективный способ «принуждения государства к помощи» – использование для решения своих проблем публичных акций и выступлений работников предприятий, нередко ведо Развитие социальной политики в России в 1990–2000-х гг.

мых профсоюзами, чьи интересы ситуативно совпадают с интересами собственни ков. Данный способ может использоваться повсеместно, олицетворяя наступление «постпикалевской политико-экономической реальности» [Кричевский 2009].

Однако это еще не вся история. Другой автор, социолог Б.И. Максимов, оце нивал финал данной истории куда более оптимистично: «счастливый, буквально сказочный финал, торжество и воодушевление народа… Что же может добавить (или перетолковать) социолог к тому, что известно, где все определено (как го ворилось), главные злодеи названы, получили трехмесячный срок на перевоспи тание, недобросовестным бюрократам указано, народ, действительно, вовсе не «безмолвствует» и уже не «бунтует», а торжествует, получив в банкоматах закон но заработанное» [Максимов 2010, с. 43]. Однако через полгода, заключает свою статью социолог, ситуация остается неурегулированной, и В.В. Путин снова за верил пикалевцев: «Контракт между всеми участниками процесса будет заклю чен в самое ближайшее время. После этого у всех работников предприятия этот камень с души свалится, и все отчетливо будут осознавать, что предприятие будет работать ритмично». И даже предложил инновацию – более глубокую переработку сырья, получаемого предприятием (апатитный концентрат). Сообщил также, что есть планы строительства других предприятий. А на вопрос жительницы, почему закрыли профучилище, инфекционное и родильное отделения в больнице, отде ление Пенсионного фонда, не останавливаются поезда, хотя есть вокзал, ответил, что надо будет попросить губернатора доложить о планах обустройства социаль ной инфраструктуры, – того самого губернатора, которого жители Пикалева счита ли виновником свалившихся на них напастей [Максимов 2010, с. 52].

За последовавшие три года ситуация не оставалась неизменной. В Ленинград ской области, в 30 км. от Пикалево, был построен Тихвинский вагоностроительный завод, на котором, как оказалось, некому работать, поскольку специалисты с давно закрытого предприятия «Трансмаш», филиала Кировского завода, уже нашли работу в Санкт-Петербурге. Однако именно пикалевцы работать в Тихвине отказались, хотя им предлагался бесплатный автобус на работу и домой, да и необходимых квалифи цированных специалистов оказалось немного. Поэтому «тихвинское предприятие рассчитывает на приток кадров из других регионов, не только из Тольятти. Нужные специалисты есть и в Нижнем Новгороде, Набережных Челнах, Нижнем Тагиле, Но воалтайске, Брянске, Ярославле, Череповце, Ульяновске» [Языков 2010].

Следующим этапом развития Пикалево была разработка комплексного инве стиционного плана модернизации города и инвестиционного парка, куда рассчиты вали привлечь 10–12 инвестпроектов, чтобы создать для жителей моногорода около 3 тысяч рабочих мест. Затем оказалось, что «инвестиционный парк в моногороде Пикалево Ленинградской области не строится из-за отсутствия инвестора, готового вложиться в этот инфраструктурный объект, сообщил замглавы департамента меж бюджетных отношений Минфина РФ О.Г. Бежаев [Минфин объяснил 2011].

Не останавливаясь на замечаниях к разбалансированности таких планов реги онального развития, приведем цитату из выступления заместителя министра реги онального развития РФ Ю.В. Осинцева на радиостанции «Эхо Москвы» в январе 2012 г.: «Проблемы Пикалево решились с участием государства – это неправильно.

Чтобы изменить экономику города, сегодня там готовится площадка, где будут по строены теплицы по производству овощей. Причем на 50% они обеспечат Санкт Петербург этой продукцией. Клееный брус, который они до этого не делали. И произ водство этанола из растений. То есть это будут совершенно другие производства, не связанные с технологическим циклом самого комбината» [Осинцев 2012].

Осенью 2012 г. выясняется, что есть пять инвестпроектов: тепличный ком плекс, первый урожай в котором планируют снять в конце 2013 г.;

строительство предприятия по производству домокомплектов на основе выпуска клееного бру са;

в более далекой перспективе – рыбозавод и мусоросжигательное предприятие;

148 И.А. Григорьева проект комплексной переработки нефелиновых шламов в объеме внереализацион ных отходов, инвестором этого проекта выступает ЗАО «БазэлЦемент-Пикалево».

В этом перечне немного утешает, что один из проектов, правда, самый уда ленный по времени, все же будет финансировать О.В. Дерипаска. Другие решения, явно не постиндустриального характера, трудно оценить однозначно, хотя и ово щи, и клееный брус пользуются спросом. Но это не «Промзона 2.0: новая жизнь индустриального прошлого», не то, что относится к креативному использованию индустриальных пространств [Янсен 2009] или росту квалификации работни ков, которые, однако, получили возможность жить там, откуда не хотели уезжать.

Но ведет ли такая реструктуризация экономики (к тому же со значительным уча стием государства) к модернизации города и региона?

Зачем и кому необходимо реформирование пенсионной системы?

Отсутствие в современной России продуманных и понятных стратегий социально экономического развития усугубляет представление о старении населения как угро жающем демографическом риске, хотя по большому числу параметров старение лишь переносит акценты со сложившихся областей общественного регулирования на новые.

Начиная с 1990 г. в России почти непрерывно идет процесс реформирования пенсионной системы. Задачей всех принятых нормативных актов было построить пенсионную систему на основе страховых принципов, т.е. расчета пенсии на ос нове реального трудового вклада, создать мотивацию к уплате страховых взносов, наладить контроль за правильным назначением пенсий. Первый этап разработок завершился в 2001 г. принятием трех Законов РФ, составивших ядро пенсионной реформы. Научные разработки того периода представлены в монографии под ре дакцией М.Э Дмитриева и Д.Я. Травина [Пенсионная реформа 1998].

Основная идея реформы заключалась во введении 3-уровневой пенсии на ос нове индивидуального учета страховых пенсионных отчислений, закон о которых уже был принят в 1996 г., а сам учет внедрен к 2000 г. [Об индивидуальном 1996].

Необходимость в нем связана с тем, что никакая страховая система не может су ществовать без индивидуализированного учета накопленных на страховом счете взносов. Эта накопленная сумма необходима в момент достижения установленно го законом возраста для расчета пенсии на основе ее деления на расчетное коли чество лет дожития (в настоящее время делится на 19 лет, т.е. 228 месяцев, что не соответствует статистике дожития мужчин). Для организации реального пенсион ного страхования россиянам выдали карточки с указанием страхового номера ин дивидуального лицевого счета (СНИЛС). Советский стаж в новых условиях пере стал быть достоверным источником данных, поскольку многие стали работать в нескольких местах, многие работали «без трудовой книжки», т.е. работодатель не платил за них отчисления, а многие потеряли работу или перестали работать.

Однако за прошедшие 10 лет в эту, хотя и не лишенную недостатков, но относи тельно стройную систему, много раз вносились принципиальные изменения, которые, к сожалению, не обсуждались в СМИ, оставались не понятными и не известными на селению, в первую очередь, процедура расчета пенсий с принятым коэффициентом осовременивания заработка. Затем по запросу бизнес-лобби уменьшился размер от числений, вместо социальных отчислений использовался Единый социальный налог (2004). После чего из-за предсказуемой «дыры» в бюджете Пенсионного фонда, т.е.

снижении объема собираемых средств, произошел возврат к социальным отчислениям.

В 2008 г. было принято два решения, полностью опрокинувшие принятую систему. Базовый и страховой уровень были «слиты» в трудовую пенсию. По сути «социальная пенсия», которую получали люди, не имевшие необходимого трудо Развитие социальной политики в России в 1990–2000-х гг.

вого стажа и страховая пенсия, с помощью которой предполагалось когда-нибудь выйти на 40% возмещения утраченного заработка в соответствии с нормами МОТ, были «просуммированы» с огромными потерями для тех, кто имел подтверж денный через систему персонифицированного учета, стаж и высокие заработки.

Это завершило процесс унификации размера начисляемых пенсий, которые стали практически недифференцированными, что, как нам кажется, крайне отрицатель но сказалось на желании населения работать «по-белому».

Но нельзя не видеть большие группы населения, заинтересованные в таком порядке начисления пенсии. Это жители провинции, зачастую имеющие только сезонную занятость, работники убыточных предприятий или предприятий, где работодатель платит отчисления с минимальной зарплаты или вовсе не платит их и т.д. Заинтересованной здесь выступает и определенная часть женщин, по скольку и по уровню заработной платы, и по количеству отработанных лет они существенно уступают мужчинам, а формула расчета пенсий одинакова.

Далее, осенью 2011 г. последовал Закон РФ «О порядке финансирования выплат за счет средств пенсионных накоплений» от 30 ноября 2011 года N 360 ФЗ, который вызвал бурные дискуссии в СМИ [Решать буду 2011]. Возмож ность досрочных выплат показалась многим неоднозначной. «Это может стать большой проблемой, особенно учитывая, что у мужчин в России время жизни на пенсии уже выросло до 14,5 лет, а у женщин и вовсе превышает 19 лет», — го ворит неназванный представитель ПФР. Однако менее чем через год в проекте Пенсионной реформы предлагается перейти на новую формулу расчета пенсий, где в знаменателе будет уже не 19 лет, а 21 год [Стратегия 2012]. Естественно, это уменьшит возможную пенсию.

Мы считаем, что все новации Стратегии направлены только к одной цели – умень шению дефицита бюджета Пенсионного фонда и соответственно необходимости его дофинансирования из госбюджета. В Стратегии предложено платить «полную» пен сию имеющим подтвержденный стаж 40 лет, начиная с 2015 г. При этом полная пен сия возмещает всего 40% утраченного заработка. Совершенно очевидно, что сделать такой скачок в учете трудового вклада за оставшиеся два года невозможно. Данное предложение влечет за собой или сведение пенсий уходящим с 2015 г. и далее к мини муму, или значительное увеличение возраста выхода на пенсию.

После оживленной дискуссии в СМИ президент, в очередной раз сыграв роль «Отца нации», заявил, что достаточно 35 лет стажа, хотя в реальных российских условиях и этого много. Или нужно потратить много сил и времени, чтобы этого достичь, поскольку система персонифицированного учета пенсионных взносов за прошедшие годы пришла в упадок. Вице-премьер О. Голодец напомнила, что со циальные отчисления поступают за 47 млн работающих, а людей трудоспособного возраста в России существенно больше. И если работодатели начнут платить еще за 15 млн, то дефицит Пенсионного фонда, может быть, совсем исчезнет. Вице премьеру вторит известный специалист Л.Н. Овчарова, по ее подсчетам «24 млн человек – это люди, которые работают, но не участвуют в формировании пенси онных накоплений. …надо честно признаться – центральной является не демо графическая проблема, а то, что треть работающего населения в настоящее время не участвует в формировании пенсионных ресурсов. Если бы 24 млн работников (пусть даже при низкой заработной плате) участвовали бы в формировании пенси онной системы, то не было бы никаких проблем с дефицитом пенсионного фонда [Овчарова 2012]. Нам также кажется, что не формальные демографические соот ношения, а именно вопрос уклонения части работодателей от пенсионных отчис лений за работников сегодня является стратегически значимым.

Важный вопрос «сохраняем или отменяем накопительную пенсию» имеет не только финансовый смысл, это, скорее, символ доверия к государству, которое не должно менять правила раз в три года, особенно на фоне перспективы еще боль 150 И.А. Григорьева шего уравнивания трудовых пенсий. Механизмы добровольного пенсионного страхования в стране уже сложились, хотя не все ими пользуются.

Далее, есть два варианта развития пенсионной системы – в рамках социал демократического подхода государство должно с большим уважением относить ся к заработанным пенсионным правам. Например, можно снижать пенсионные отчисления работодателей за работающих после, допустим, 20 лет стажа, т.е.

не обирать реально работающих в интересах аутсайдеров рынка труда. Возможно, данная мера увеличит заинтересованность в немолодых работниках. Другой, бо лее либеральный вариант – обеспечивать универсальные права граждан, для чего существенно снизить пенсионные отчисления и объяснять, что для всех, достиг ших возраста 60 лет, пенсия будет равна прожиточному минимуму. А для получе ния большей пенсии есть НПФ, ПИФ и прочие инструменты накопления.

В любом случае пенсионные отношения должны стать, наконец, понятны на селению, но маниакальное желание государства меньше тратить на пенсионеров выглядит странно, если в бюджете на 2013–2015 гг. траты на оборону практически в 10 раз больше трат на пенсионирование.

Много написано о том, что в России сегодня почти все формы предприни мательской деятельности нерентабельны при соблюдении формальных правил.

Но и быть честным гражданином, соблюдающим контрактные трудовые и нало говые обязательства, становится просто невозможно, поскольку государство свои обязательства игнорирует.

На границах пространства труда и занятости или социальная политика люмпенизации населения В начале 1990-х гг. одним из важнейших вопросов социальной политики был переход от универсальной, но минимальной поддержки государством всех групп населения к целевой, адресной помощи наиболее нуждающимся группам. Иначе говоря, встал вопрос, чем должны быть обусловлены социальные права и каков механизм их реализации. Тогда предполагалось, что трудоспособные граждане, работая, смогут повысить свой уровень благосостояния за счет занятости и роста оплаты труда, которые являются приоритетным способом получения любых со циальных благ, в том числе в социальном государстве. О нетрудоспособных людях и группах населения, которые, как правило, имеют низкие доходы, должно позабо титься государство, используя механизм перераспределения и адресной помощи.

К сожалению, до начала реформирования экономики в 1992 г. не сложилось пред ставления о том, кого и на каком основании относить к наиболее нуждающим ся группам населения. Отчасти это произошло именно потому, что индикаторы социальной диагностики положения населения были сведены к самым простым показателям размера текущих доходов. Поэтому резкое снижение уровня жизни населения в 1992–1993 гг. показало, что адекватных механизмов адресной помощи еще не создано. В то же самое время значения ИРЧП для России стали показы вать значительное ухудшение положения населения не только по уровню доходов, но и по уровню здоровья и продолжительности жизни.

Государство планировало экономическую реформу, не учитывая, что ее фо ном будет определенная, устойчиво сложившаяся, можно сказать, традиционная культура отношений государства (государственной власти как легитимного пред ставителя всего народа) с населением. Эта традиционная культура была тесно свя зана с привычкой к заботе государства. По данным разных социологических опро сов, мнение, что государство должно обеспечивать полное равенство всех граждан (имущественное, правовое, политическое), до сих пор разделяет до трети населе Развитие социальной политики в России в 1990–2000-х гг.

ния, в первую очередь, старших возрастов, хотя растет и число тех, кто считает, что государство должно обеспечивать всем определенный минимум, а остального все добиваются самостоятельно.

Такие предпочтения россиян – одна из причин того, что снижение уровня жиз ни населения рассматривалось не через призму восстановления или расширения воз можностей эффективной занятости, а в гораздо большей степени – через доступ к получению социальной помощи через компенсацию снижения доходов. Следующей причиной было изменение идеологии, связанное с принятием Закона «О занятости населения», который легитимировал «право на труд» вместо «обязанности работать»

и симметрично заменил различными видами помощи безработным существовавшее с 1936 г. административное наказание за тунеядство. Основной задачей политики заня тости и в 1990-е гг., и по сей день стала поддержка доходов безработных через выплату пособий, оформление досрочных пенсий, доплат на иждивенцев и т. п. Для реализа ции политики эффективной занятости у государства не хватило ни организационных, ни рефлексивных ресурсов, что и привело к провалу по всем направлениям.

Нам кажется, что подобно тому, как определенная группа людей была «назна чена» государством быть богатыми, подобным же образом (благодаря в том числе и «операции номинации») законодательство середины 1990-х гг. назначило быть бедными довольно широкие слои населения. Эта номинальная социальная группа, находящаяся в «трудной жизненной ситуации», в реальности чрезвычайно разно родна и никоим образом не есть «социальная целостность, характеризуемая об щностью условий существования, причинно взаимоувязанными сходными форма ми деятельности в разных сферах жизни, а также общими социальными нормами и ценностями, стилем жизни», что могло бы подтвердить ее устойчивость и в итоге – реальность в качестве социальной группы [Шкаратан, Ястребов 2008, с. 42–45].

Наш тезис вовсе не свидетельствует, что бедных в России нет, но если приоритет ными признаками выделения группы являются доходы ниже прожиточного ми нимума и весьма размытая «трудная жизненная ситуация»2, то перейти к обосно ванным управленческим решениям здесь невозможно. Однако законодателя это ничуть не смущает… Специалисты давно отмечают растяжимость границ различных групп полу чателей пособий. Так, уже довольно давно Т.М. Малева писала, что количество инвалидов, т.е. получателей пенсий по инвалидности, является «статистическим детективом, развитие которого связано с принимаемыми законами» [Малева 2001].

И позже, в связи с «монетизацией льгот»: «За последнее десятилетие численность инвалидов в стране удвоилась. Сейчас мы попали в мощный социальный импульс – социальная стратегия людей пенсионного и предпенсионного возрастов будет, ви димо, заключаться в том, чтобы при малейших шансах оформить инвалидность и претендовать на получение федеральных льгот. Федеральный центр оставил фи нансирование льгот инвалидов всех степеней за собой, а в сложившейся ситуации федеральный бюджет дает больше гарантий, чем региональный» [Малева 2005].

Авторы цитированного выше Доклада НИУ ВШЭ также отмечают, что «россий ская регистрируемая безработица является в значительной мере рукотворным фе номеном. Ее динамика всегда определялась не столько общей ситуацией на рынке труда, сколько организационными и финансовыми возможностями Государствен ной службы занятости (ГСЗ), отвечающей за поддержку безработных» [Уровень и образ жизни населения России 2011 с. 61].

Поэтому получатели социальных услуг и пособий в России – довольно раз нородная группа (здесь можно встретить людей с высшим образованием или во все без него, работающих и безработных, одиноких матерей и членов многодетных В развитых европейских «социальных государствах» используется, как правило, набор из 3-4 измеряемых критериев-признаков для идентификации нуждающихся и назначения пособий.

152 И.А. Григорьева семей и т.д.). Полевые исследователи отмечают, что их объединяет очень важное свойство: они обладают социальными компетенциями, способны оформить те или иные документы (отметим, оформление документов на получение помощи от го сударства – достаточно долгосрочная процедура, требующая определенных знаний и навыков). Также отмечено, что поиск респондентов через службы социальной за щиты не является надежным способом выделения «чистого случая», однако получе ние «категории», «группы инвалидности» и их желательного следствия – каких-либо льгот – являются хорошим индикатором «социальной успешности» человека. Однако для общества данная ситуация влечет разрастание социальной эксклюзии, разруше ние социального порядка и нормальных взаимодействий в обществе. Несомненно, «возможность развития общества со значительным слоем социально исключенных весьма сомнительна. Масса экономически неактивных людей, зависящих от социаль ной помощи, делает общество социально разобщенным» [Шкаратан 2012, с. 410].

Заключение Сформированная на основе культурно-трудовых норм логика социальной по литики диктует, что по мере роста общественного богатства социальная группа бед ных должна становиться меньше. Поэтому средства социальной политики должны в первую очередь направляться на улучшение здоровья и образования населения, на технологически новые рабочие места. А средства, направляемые на социальную помощь бедным, особенно трудоспособным бедным, должны уменьшаться. В про тивном случае довольно скоро возникнет не только дефицит бюджета Пенсионного фонда РФ или дефицит средств на долгосрочные социальные программы, но и соци альное развитие страны в целом окажется в тупике из-за полного отсутствия целей.

Ряд авторов на Западе и в России убеждены, что в настоящее время идет эро зия социального государства из-за активного доминирования идеологии неолибе рализма в экономике и социальной политике. Жертвами этого процесса становятся не только бедные, но и «средний класс достаточно хорошо обеспеченных” ра ботников, которые обладают специальными знаниями и высокой квалификацией, значимость которых сегодня катастрофически падает. Это связано с тем, что опе рации с финансами и перепродажей собственности оказываются гораздо более вы годными для владельцев бизнеса, нежели реальное производство товаров и услуг»

[Taylor 2010, p. 36]. «Эффект просачивания благосостояния» (trickle-down effect), который был обещан либералами, похоже не наблюдается. Новый мировой эко номический и социальный порядок, который формируется в последние годы, по хоже, будет весьма экономным в отношении тех, кто производит товары и услуги, а социальная политика так и не станет более социальной, чем была в последние двадцать лет.

Другую точку зрения на будущее предлагает В.Л. Иноземцев: в обществе будущего – «Обществе знаний» – пропасть между высокообразованными ин теллектуальными верхами и малообразованными примитивными низами будет куда глубже, чем сегодняшняя пропасть между богатыми и бедными, полагает ученый. Иноземцев считает, что такое развитие событий неизбежно, и вопрос лишь в том, какое место разные народы сумеют занять в постиндустриальном «Обществе знаний» [Иноземцев 2007]. Однако перспективы России, где, по оцен кам экспертов, коррупция вместе с недоплатой налогов едва ли не равны ВВП, а деньги на образование экономят, выглядят почти безнадежно.

Нежелание российского государства кардинально менять стратегию социаль ной политики в направлении развития человека и модернизации общества ведет к дальнейшей социальной деградации населения, к углублению «зависимости от Развитие социальной политики в России в 1990–2000-х гг.

колеи» и социально-экономическому отставанию страны в целом. Возможно, вы ход в «переучреждении государства»?

Литература Аганбегян А.Г. (2010) О приоритетах социальной политики // SPERO: Социальная полити ка: экспертиза, рекомендации, обзоры. № 12.

Бауман З. (2009) Текучая современность. СПб.: Питер.

Берто Д. (1997) Полезность рассказов о жизни для реалистической и значимой социологии // Материалы международного семинара / под ред. В. Воронкова и Е. Здравомысловой.

СПб.: ЦНСИ.

Булгаков С.Н. (1990) Философия хозяйства. М.: Наука.



Pages:   || 2 |
 














 
2013 www.netess.ru - «Бесплатная библиотека авторефератов кандидатских и докторских диссертаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.