авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ  БИБЛИОТЕКА

АВТОРЕФЕРАТЫ КАНДИДАТСКИХ, ДОКТОРСКИХ ДИССЕРТАЦИЙ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ

Астрологический Прогноз на год: карьера, финансы, личная жизнь


Pages:   || 2 |

Эстетический статус мысли в культуре русского модерна

-- [ Страница 1 ] --
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

На правах рукописи

Кребель Ирина Алексеевна ЭСТЕТИЧЕСКИЙ СТАТУС МЫСЛИ В КУЛЬТУРЕ РУССКОГО МОДЕРНА Специальность: 09.00.13 – Философская антропология, философия культуры

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени доктора философских наук

Санкт-Петербург 2012 2

Работа выполнена на кафедре онтологии и теории познания философского факультета ФГБОУ ВПО «Санкт-Петербургский государственный университет» Научный консультант доктор философских наук, профессор Савчук Валерий Владимирович Официальные оппоненты доктор философских наук, профессор Грякалов Алексей Алексеевич (РГПУ им. А.С. Герцена) доктор философских наук, профессор Махлина Светлана Тевелевна (СПбГУКиИ) доктор философских наук, профессор Уваров Михаил Семенович (СПбГУ) Ведущая организация ГОУ ВПО «Ленинградский государственный университет им. А.С.

Пушкина»

Защита состоится «_» _ 2012 года в _ часов на заседании Совета Д212.232.68 по защите докторских и кандидатских диссертаций при Санкт-Петербургском государственном университете по адресу: 199034, Санкт-Петербург, В.О., Менделеевская линия, д.5, философский факультет, ауд..

С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке им. М.

Горького Санкт-Петербургского государственного университета

Автореферат разослан «_» _ 20_ года

Ученый секретарь диссертационного совета кандидат философских наук, доцент Т.И. Лузина

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Анализ проводимых за последнее время тематических конференций, диспутов, публикаций в культурологических и философских журналах показывает, что одним из значимых для философии культуры вопросов является вопрос о специфической природе национальной мысли. Особую остроту он приобретает в культурном пространстве, вынужденном выбирать между формами мысли, поставляемыми европейской философской традицией, и формами мысли, определяемыми собственными выразительными ресурсами.

Действительно, национальная культура остается немыслимой, если не производится работа по прояснению и артикуляции ее жизненных оснований – мысли и форм ее воплощения ресурсом национальной речи. В этом контексте сферы философии и культуры пересекаются.

Актуальность исследования. Значимость вопроса о специфике отечественной культуры и о природе ее мыслительных форм вызвана рядом взаимообусловленных причин. С одной стороны, практики философии, ориентированные на готовый стандарт, не совпадают со скоростным режимом меняющихся культурных парадигм. Очевидно, востребован мыслительный опыт, актуализирующий проживание пульса современности, но уже не через отстраненную позицию наблюдателя, спекулирующего на тему ритма, темпа, жизненных событий эпохи, а через стратегию, удерживающую множественность мыслительных оснований и воспроизводящую логику участия. С другой стороны, инерция смысла, имитация языка препятствуют приближению к подлинным основаниям культуры. Угроза устранения онтологических рамок национального семиозиса становится реальной в набирающих силу политических технологиях, которые скрываются под маркером «глобализации».

Ситуация сегодняшнего дня, насыщенная инновационными процессами, требует не столько новых форм, сколько реконструкции старых, уже присутствующих в культуре. Поэтому современная философия, ориентированная на условия и основания, проясняющие сущность национальной мысли, сталкивается с необходимостью приведения структур ratio к ситуации прозрачности, в противном случае рефлексия соскальзывает в расставленные готовой рациональной парадигмой силки. Структуры этой рациональности многослойны, потому непрозрачны (ситуация «неговорящего слова»), а образованные ими концепты остаются пустым знаком, «симулякром». Анемия рациональных форм в опыте осмысления отечественной культуры вызвана в первую очередь тем, что интеллектуализированная рациональность, размеренная формализованным порядком, не вмещает в себя отечественную дискурсивность, как только эта дискурсивность становится озадаченной возможностью самопонимания и самоописания. Тем более что экзистенциальный контекст, растворенный в жизненном укладе русского человека, превосходит ситуацию европейца.

Для осмысления сущностной природы отечественной мысли принципиально важным является то, что ресурс для предпринимаемой работы имеет место в архиве отечественной культуры. Заданный режим актуальности наталкивает на необходимость переосмысления такого культурно-исторического периода как «конец ХIХ – начало ХХ века» на предмет распознания в нем зарождающейся специфической версии философствования, органичной семиотическому ресурсу русской культуры.

Проблемное поле диссертации. Очевидно, форму осмысления «своего» в контексте конкретной национальной культуры следует обретать из ресурсов родного языка, чтобы удержать стремительно размываемую идентичность. Также следует выяснить и обосновать специфику такого мыслительного опыта, который произведен из ресурсов национального языка. Так заданный контекст обостряет вопрос: возможна ли артикуляция мысли, проживаемой как экзистенциальное событие, за счет привлечения ресурса чужого, анонимно-абстрактного языка, или же полнота и искренность мысли требует живого слова родной речи? В контексте, определяемом постановкой вопроса, остается важным и сам способ рефлексии:

исполнен ли он отстраненным абстрактным языком понятий, категориальных схем, расположенных друг в отношении к другу в логической последовательности, или же дело мысли сопровождается опытом родного, национального языка, укорененного в живой речи, фигуры которой аритмичны и ускользают от формализованной кодификации.



Гипотеза. Для осмысления отечественной культуры значим такой период, который бы акцентировал ее жизненные пределы, и, соответственно, генерируемые им мыслительные приемы и фигуры могли быть взяты за точку отсчета философской квалификации ее выразительных форм. Полагаю, что таким периодом является культура русского модерна. Сегодня особую важность приобретает как раз осознание того, что ключевые вопросы о национальной специфике отечественной культуры были поставлены в первые десятилетия ХХ века, но не получили полноценного развития и преемственности. Обращение к контексту мысли начала ХХ века, сообщает ресурс для осмысления современного состояния отечественной культуры. В этом ключе важно понять, что специфическая традиция мысли, именуемая «русская философия» в собственном внутреннем пространстве неоднородна и неоднозначна, в связи с чем требуется аналитика такой области культуры, которая не только не определяется концептом «русская религиозная философия», но выпадает из него, и, в то же время, фиксирует нечто неуловимое, что может быть поименовано бытием мысли. Такой сегмент культуры как «философия», предоставляющий нации ресурс для определения границ собственного семиозиса, предлагаю уточнить через адаптацию к философскому контексту искусствоведческой идиомы «русский модерн».

Модерн ориентирован на восстановление первичных условий мысли, а его выразительные фигуры актуализируют архаическое единство именования и ощущения, Эстезис.

Следует обратить внимание на то, что феномен начала века многие исследователи именуют «Серебряным веком» русской философии (П. П. Гайденко, Н. В. Мотрошилова), в то время как В. Вейдле, Н. Бердяев в дневниковых записях, воспоминаниях говорят о «золотом веке русской философии», предложившем формулировку ключевых вопросов самосознания нации, отечественной ментальности. Но подчеркну: «Серебряный век» и «Золотой век» фиксируют только определенные тематические грани культурного пространства, «модерн» же восстанавливает архаические основания мысли, реализованной ресурсами национального семиозиса, и объединяет в такой культурной плоскости как словесность и опыт саморефлексии различных форм искусства (поэзии, живописи, музыки, танца и пр.), и мыслительные фигуры философов, и концепты ученых.

Именно культура модерна нацелена на выявление форм архаического взаимодействия Логоса и Эстезиса в рамках конкретного национального семиозиса, и, соответственно, на прояснение философских оснований отечественной культуры. В этом ключе целесообразно вести речь о такой специфической версии философствования как «философия русского модерна».

Степень разработанности проблемы. Поскольку проблема многопланова, постольку следует выявить несколько тематических локальностей, взаимосвязанных между собой, и определить степень их исследовательской разработанности: во-первых, это проблемы выбора рациональных форм для самоосознания национальной культуры, во-вторых, это проблемы соотношения Логоса и Эстезиса, в-третьих, это проблемы определения русского модерна в статусе специфической версии философствования.

В современной философии уместность формализованного мышления в опыте осмысления практик конкретной культуры становится проблематичной.

Одна из стратегий, позволяющих оживить формы философствования, – стратегия вовлечения опыта культуры в область философии. Конфигурации взаимодействия философии и культуры выясняются в работах современных авторов, как европейских (В. Беньямина, Э. Юнгера, М. Хайдеггера, Р. Барта, Ж. Делеза, Ф.

Гваттари, Ж.-Ф. Лиотара, П. Слотердайка, С. Жижека и др.), так и отечественных (В. В. Бибихина, Ф. И. Гиренка, А. А. Грякалова, М. С. Кагана, Б. И. Маркова, В. А.

Подороги, В. В. Савчука и др.). Согласно М. С. Уварову, «философия существует в рамках культуры»1. Устраняет приоритет между практиками «философии», «культуры», «искусства» в осмыслении бытийственно значимых вопросов А. Е.

Радеев через введение конструкции с Творительным падежом: «Философия искусством»2.

Полагаю, фигуры, удерживающие сопряжение между культурой и философией, философией и искусством, – фигуры соотношения Логоса и Эстезиса.

В историко-культурном контексте европейской мыслительной традиции эстетический режим рефлексии был актуализирован в поэтике Ш. Бодлера и романтиков.

Для немецких романтиков значимы такие тематические плоскости как «народная поэзия» (у Й. Гёрреса, К. Брентано, Л. А. фон Арнима), «национальный язык и родная речь», возможность мыслить национально, в образных композициях родной речи (у Ф. фон Гарденберга (Новалиса), И. В. Гёте, И. Г. Гердера, братьев Гумбольдтов, В. Г. Вакенродера), «мистическая речь как стимул для мысли», язык афоризмов, тропов и энигм (у Ф. фон Гарденберга (Новалиса), тяготение к простоте формы (у К. Ф. Краузе), телесный опыт как альтернативная форма мышления (у А. Баумгартена, К. Ф. Краузе, К. В. Ф. Зольгера). Через так заданный режим получают осмысление «чувство религиозного» (у Ф. Шлейермахера), «ритуальность поэзии и музыки» (у В. Г. Вакенродера) и пр. Романтики, делая акцент на телесно-чувственной модальности мышления, на необходимости привлечения в поле философии жестов искусства, еще не придают значения форме мысли как самоцели, потому многие попытки упираются в старую, неговорящую фигуру рациональности, но в то же время в рамках европейской традиции школы Уваров, М. С. Язык и текст в культуре ХХ века [Текст] / М. С. Уваров // Перспективы метафизики :

классическая и неклассическая метафизика на рубеже веков. – СПб., 2000.– С. 106-124.

Радеев, А. Е. Искусство, творительный падеж, Жижек [Текст] / А. Е. Радеев // Эстетика без искусства?

Перспективы развития. – Материалы международной конференции 24-25 апреля 2009 года. – СПб., 2010.

романтизма (т.е. акции наследования греко-римской архаики) делают акцент на том, что центр тяжести в опыте мысли должен быть перенесен с формально логического, «головного» построения на «сердечное», тактильно-чувствующее, принуждающее к участию.

В русской культуре рациональные установки немецких романтиков получают развитие в работах авторов модерна, а в конце ХХ века подвергаются анализу в текстах А. В. Михайлова, который через школы романтизма перезагружает концепт «современное» и настаивает на необходимости переосмысления философского словаря, определяющего оптику и сенсорику, поскольку именно романтикам принадлежит «”нешумная” революция взгляда на мир». Это – «эстетическая революция», и она ставит под вопрос в первую очередь язык мысли и, в то же время, пробует на мыслительную прочность язык сказки, мифа, сентенций, отстаивает рефлексивный статус парадокса, репрезентации чувственного опыта через образ, символ, наполненный авторским содержанием3.

Кроме того, А.В. Михайлов, изучая контекст романтической традиции, указывает на то, что специфический стиль философствования близок отечественной культуре в первую очередь по организации русского языка (что показано в учении о поэтике А. Н. Веселовским), а позиции В. И. Вернадского, П. Флоренского в плане осмысления бытия предвосхищают философские концепции Европы начала ХХ века именно потому, что грамматическая структура европейских языков во многом ограничивает масштаб мысли, тормозит импульс4. На актуальности романтических штудий для осмысления модерна (взятого в семантическом разрезе «современности») настаивает В. М. Дианова: романтики задали такой порядок мысли, в котором впоследствии располагает себя последующая история культуры и, в первую очередь, философия5.

Ф. Ницше, наследуя интуиции романтиков, А. Шопенгауэра и предпринимая реконструкцию античной рациональности, проблематизирует в первую очередь язык, стиль, форму фиксации мысли и порядок формирования выразительного сюжета, адекватного импульсам проживаемой мысли. Следуя ницшеанской логике, европейская философия меняет курс с сугубо спекулятивной, «предметной» рациональности на рациональность, чувственно ориентированную.

Философия восстанавливает такие структуры мысли, которыми она определяет собственное естество в своем истоке: в технически определенном мире актуализацию получает исконный вопрос о природе мысли, о существе человеческого, о сущности вещей (в работах В. Беньямина, М. Хайдеггера, Э.

Юнгера и др.), но в поле мысли допускается не столько ее понятийная оболочка, сколько то, что «больше, чем» понятие, вещь (к примеру, в фигуре гештальта Э.

Юнгера). И это «больше, чем» с необходимостью указывает на границу, предел, который если и мыслим, то, скорее, по гегелевской логике возвышенного, которая не обнадеживает в наличии трансцендентного (в отличие от логики возвышенного И. Канта), но оставляет чистое ничто, «радикальную негативность», не обещая положительного сюжета мира. Возвышенное актуализирует в философии фигуру Эстезиса, которая приобретает особую актуальность в пограничные эпохи: Эстезис принуждает отказаться от предсказуемых выводов, поставляемых логическими Михайлов, А. Эстетические идеи немецкого романтизма [Текст] / А. Михайлов // Эстетика немецких романтиков. – СПб. : Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2006. – С. 407.

Михайлов, А. Мартин Хайдеггер : Человек в мире [Текст] / А. Михайлов // Избранное. Историческая поэтика и герменевтика. – СПб. : Изд-во Санкт-Петербургского ун-та, 2006. – С. 437.

Дианова, В. М. Глава «Философия искусства романтиков в контексте Нового времени» [Текст] / В. М.

Дианова // Постмодернистская философия искусства : истоки и современность. – СПб., 2000.

системами, от позиции отстраненного наблюдателя, от гносеологических бинарностей, раскалывающих сознание и мир, но в вопросе о природе мысли развернуть себя к истоку и принять множественность мыслительных оснований.

Эти принципы формируют установку на восприятие природы мысли как в европейской культуре начала ХХ века, так и в русском модерне. Природа мысли, воспроизводимая при помощи конструкции «более, чем», через фигуры «неявного», «неочевидного», сокрытого, но обусловливающего существование, актуальна в рефлексивных позициях В. Беньямина, М. Хайдеггера, Э. Юнгера, Ф.

Г. Юнгера, Г. Фигаля, Ф. Кампера, В. Флюссера и др., а также (на несколько десятилетий раньше, в сравнении с Европой) – в эстетических позициях русских художников.

Акцент на принадлежности языка – плану мысли, на мыслительном статусе самой логики сделан в работах Л. Витгенштейна. В современном срезе отечественной философии анализ фигур логики Витгенштейна, обоснование того, что его поздние работы детализуют ранние позиции, согласно которым «мистическое» определяется как «невысказанное» жизненного мира, присутствует в работах В. А. Суровцева. Возможность орнаментальной репрезентации логических процедур, позволяющая актуализировать архаические границы семиозиса и перераспределять определенный их рамками смысловой ресурс, осуществляется в исследованиях В. И. Разумова.

Тема взаимодействия Эстезиса и Логоса, а также проблематизация исконного архаического истока в контексте глобального размывания культурных форм обнаруживает себя и в современной отечественной философии культуры: в стратегии топологической рефлексии В. В. Савчука, Д. Кампера, в проекте археоавангарда Ф. И. Гиренка. Архаика как философский проект получает реализацию через актуальность мысли места, живого пространства, опыта телесного, осязательного, тактильного – эстетики и хаптики, отличной от эстетики сдвигом «в сторону чувственности как таковой»6 (М. Эпштейн). В поиске адекватных полноте мысли способов репрезентации Эстезис вынуждает обратиться к существу поэзии, к мифу. На исследовательскую актуальность эстетического измерения мысли указывают некоторые научные мероприятия, одной из задач которых выступает вопрос о возможности соотношения Логоса и Эстезиса, о способах этого соотношения и его формах7.

Акцент на переосмыслении Эстезиса часто поставлен и обоснован в исследованиях, посвященных авангардным практикам начала ХХ века. Несмотря на то, что смысловые диверсии авангарда начала ХХ века (как европейского, так и отечественного) в начале ХХI века перестали восприниматься провокативными, все же не будет преувеличением сказать, что сегодня эстетика мысли, как одно из условий авангардистских практик, значительно расширяет тематическое пространство философии, отстаивая право на иное прочтение традиции, в том числе и традиции отечественной философии, поэтому остаются востребованными концептуальные конструкции А. Арто, А. Жарри, Г. Аполлинера, Т. Тцары, И.

Голля, П. Клоделя, Ж. Кокто, С. Беккета, Э. Ионеско, В. Хлебникова, футуристов, ОБЭРИУ и др. Новаторство авангарда, нацеленное на возобновление живой формы путем обострения различных модусов чувственного опыта, остается Эпштейн, М. Философия тела [Текст] / М. Эпштейн // Эпштейн М. Философия тела. Тульчинский Г. Тело свободы. – СПб. : Алетейя, 2006. – С. 35.

Эстетика в ХХI веке : вызов традиции? (Сборник статей) [Текст]. – СПб. : Санкт-Петербургское общество, 2008.

востребованным в процессе испытания границ отечественного языка как языка мысли. Осмысление авангардных практик в так заданном исследовательском режиме имеет место в комментариях к переводам текстов французского авангарда С. Исаева, С. Фокина, В. Лапицкого, а также в работах М. Эпштейна, в поликонтекстуальном «театре свободной мысли»8, в исследованиях по эстетике мысли отечественного авангарда (Ю. С. Степанова, Ф. Серса, Вл. Фещенко и др.).

В фундаментальных исследованиях Ю. Мамлеев, М. Ямпольский, В.

Бибихин, В. Подорога указывают на чувственную, тактильную определенность отечественной культуры. Авторами проводится тематизация истока, а философский дискурс тесно соприкасается с текстами поэтов (как современных – О. Седаковой, В. Кривулина, А. Драгомощенко, так и времени начала века). В.

Савчук подвергает аналитике актуальное искусство современных художников, сопоставляя почерк художника и философа (часто сополагая практики искусства и философии в едином концептуальном жесте). М. Уваров исследует музыкальные композиции в статусе мыслительных фигур. В работах И. Евлампиева, В. Подороги поэтика литературных произведений получает преломление в историко философском ключе.

Анализ, нацеленный на соотношение русскоязычной философии с поэтико художественным дискурсом, осуществляется в исследованиях и философов, и культурологов, и литературоведов последних десяти-пятнадцати лет. Возможность сближения литературы, поэзии, эстетических манифестов, лингвистики с философией, понимаемой в качестве специфической творческой практики, в которой мысль разрешается ресурсом русского языка, получает осмысление в работах Л. А. Гоготишвили, М. Спивак, М. Л. Гаспарова, Вяч. Вс. Иванова, Ю.





Степанова, Н.Л. Блищ, Л. Пановой, Е. Г. Эткинда, А. М. Ранчина, Л. Лосева, С.

Волкова и др. Легитимация поэтического слова в философском дискурсе, соотношение практик искусства и философии могут быть восприняты указанием к возможности мыслить эстетично и в эстетических координатах осваивать мышление (М. С. Каган), тем самым расширять и трансформировать рациональные рубежи «классической эстетики» (В. Дианова).

Такие указания и ссылки дают основание задуматься о специфике отечественной философии, которая еще в начале ХХ века уделяет внимание природе собственной мысли, и в плане формирования языка, выбора мыслительных стратегий ориентирует себя и на стилистику ницшеанских текстов, и на тексты Пушкина, Гоголя, Достоевского. В начале века специфическим образом организованный текст вбирает в собственное пространство ключевые установки на квалификацию мысли, характерные для «текста Пушкина», «текста Гоголя», «текста Достоевского», тем самым позволяет квалифицировать такой регион русской культуры как «Петербургский текст», выступающий в этом разрезе уже не столько литературным, сколько философским феноменом. Концепт «Петербургского текста» предложен отечественной культуре и получил свое литературное освещение в работах В. Н. Топорова. Подвергая исследованию стилистические линии, определяющие рефлексивные контуры русской культуры начала ХХ века, Л. Ф. Кацис предлагает конкретизировать «Петербургский текст» таким явлением как «розановский текст», вбирающим в собственное пространство эстетические жесты художников, музыкантов, поэтов, провоцируя многих (М.

Кузмина, А. Ремизова, В. Маяковского, В. Шкловского и др.) на стилистические сдвиги в формировании выразительного ресурса мысли, на трансгрессию (если См. : Речевые ландшафты : Театр свободной мысли / Фигуры речи-3. – Запасный выход, 2007.

воспользоваться терминологией М. Фуко) смыслового образа, на остраннение выразительной формы, сподвигая поэтов принимать поэзию, слово как пойэзис (творческое делание) первостепенно делом мысли, сопровождаемым телесной вовлеченностью в процесс артикуляции. Как сообщает В. Шкловский9, В.

Розанов не излагал принципы бытия живой формы, но показывал;

его реплики – акция мысли, деструктивный жест в отношении к остановившейся, застывшей в монументальном состоянии традиции.

Надо сказать, что стилистика мысли начала ХХ века, позиционирующая себя в качестве инаковой в отношении к «русской религиозной философии», ставит перед исследователями задачу переосмыслить такой регион отечественной культуры, как философия, и сделать акцент на текстах, выпадающих из русской философской традиции. Исследование русской философии через концепт «поэтическое мышление», через фигуру Эстезиса осуществлено в работах М. К.

Мамардашвили, В. В. Бибихина, Л. А. Гоготишвили, А. А. Грякалова, Ф. И.

Гиренка, С. А. Лишаева. Аналитика данных исследований позволяет вести речь об альтернативной традиции русской философии и вызывает необходимость детальной проработки специфического концепта «русский философский текст», организованного мыслительными фигурами русского модерна.

Работы, нацеленные на исследование природы русской религиозной философии, также включают в себя указания на присутствие в едином топосе русской культуры конца ХIХ – начала ХХ столетия мыслительной стратегии, отличной от традиционной: работы П. П. Гайденко, Н. В. Мотрошиловой, И. И.

Евлампиева.

Модерн как иное измерение русской философии актуализирует архаику национальной культуры, в том числе и архаическое восприятие философии. Ряд исследований, посвященных осмыслению различных исторических периодов русской философии и культуры, выявляет фигуры мысли, выступающие ключевыми для отечественной культуры, такие как «афористичность», «желание ухватить предел и помыслить беспредельное» (работы Т. В. Артемьевой, М. Н.

Громова, Н. С. Козлова, Д. С. Лихачева, Б. А. Успенского, Ю. М. Лотмана и др.).

М. Н. Громов, Н. С. Козлов, рассматривая характер отечественной мысли с Х по ХVII в.в., приходят к выводу о том, что в истории русской культуры «под философией понималось не только привычное для нас понятийно-логическое осмысление бытия и сознания. Философия понималась и как умение выражать в духовно-пластической форме наиболее важные для человека проблемы его существования;

и как практическое служение избранному идеалу;

и как совокупность теоретического и практического знания;

и как жизнестроительное учение;

и как всеохватывающая мудрость, высшее ценностное содержание всей совокупности знаний о мире и человеке»10. Так, философия воспринималась из своего исконного значения – «любовь к мудрости» и являла собой «особый вид духовной деятельности», часто носивший «невербальный характер».

Ориентир не столько на иную логику, сколько на Логос самого языка характеризует мыслительные стратегии русского модерна, который, актуализируя «русское мышление», избирает для себя в качестве «начала традиции» не столько учение о Всеединстве В. Соловьева, сколько семантические паттерны И.

Шкловский, В. Розанов [Текст] / В. Шкловский // Гамбургский счет : Статьи – воспоминания – эссе (1914– 1933). – М., 1990.

Громов, М. Н. Русская философская мысль Х–ХVII веков [Текст] / М. Н. Громов, Н.С. Козлов. – М., 1990.

– С. 38.

Анненского, К. Н. Леонтьева, В. О. Ключевского, А. С. Пушкина, Н. В.

Гоголя, Н. Лескова и др., указывающих на необходимость реставрации славянской культурной архаики через рекультивацию архаики языка. В этой исследовательской перспективе тексты модерна получили аналитику в работах таких современных авторов как Н. Ю. Грякалова, Вяч. Вс. Иванов, А. Г. Дугин и др.

Следует обратить внимание на то, что если в русском искусстве «модерн» как теоретический концепт или как конкретный исторический период, населенный определенными школами, течениями, именами, достаточно подробно исследован (в работах Д. В. Сарабьянова, С. И. Николаевой, Е. А. Борисовой, Т. Ю. Стернина, Е.

И. Кириченко, И. А. Муравьевой, Н. А. Нечаевой), то в области русской философии «модерн» как определенным образом заданная и выстроенная стратегия мысли, оснащенная рефлексивными приемами и фигурами, и стягивающая в собственное пространство школы, направления, а также позволяющая судить о наличии «теории», основательно не осмыслен, потому сам маркер «русский модерн» в поле отечественной философии (и философии культуры) остается не вполне легальным.

В то время как в пространстве европейской философии термин «модерн», фиксирующий определенную парадигму мысли, присутствует и дискутируется (в работах П. Козловски, Ю. Хабермаса, В. Вельша и др.).

Однако при том, что самая фигура «русский модерн», действительно, остается нелегальной для квалификации истории русской философии, все же опыт осмысления конкретных мыслительных фигур, позиций модерна в русской культурологии и в философии культуры присутствует (к примеру, в работах:

Бибихина В. В., Гоготишвили Л. А., Грякаловой Н. Ю., Грякалова А. А., Гиренка Ф. И. и др.). В. В. Савчук, В. В. Бибихин, Ф. И. Гиренок, В. М. Камнев, Л. Карасев, Г. Варакина указывают на необходимость внимательного прочтения мыслительных жестов, тем, концептов модерна, конкретно – В. В. Розанова, поэтов, с целью проникновения через них, посредством них, и вместе с ними к ресурсу отечественной философии. Но, подчеркну, детальный анализ, позволяющий по определенным основаниям поэзию, музыку, живопись, архитектуру, театр начала ХХ века соотнести с планом мысли и с областью национальной философии, отсутствует. Прояснение черт единства и отличия модерна как одного из исторических периодов русской культуры и модерна европейского обнаруживается в работах Н. Григорьевой, Е. Павлова и др.

Кроме того, ссылки на тексты художников русского модерна пронизывают работы авторов европейского постмодерна (Ж. Делеза, Ф. Гваттари, Ю. Кристевой, Ж. Деррида, Ф. Лаку-Лабарта, А. Бадью и др.), тем самым присутствуя в формировании их концептов и установок на восприятие мысли и философии, что дает основание соотносить русский модерн и постмодерн Европы и в этом соотношении усматривать генетическую преемственность постмодерна с культурой русского модерна.

Итак, принимая во внимание степень исследованности проблемы, может быть сделан вывод: мысль как эстетический феномен подвергается аналитике и пристальному вниманию как отечественных, так и зарубежных исследователей;

раскрыта и получила детальную аналитику идиома «модерна» как исторического периода развития культуры (и русской, и европейской), однако вопрос о «философии русского модерна», нацеленного на восстановление архаической природы национальной мысли, Эстезиса, поставлен не был в современной отечественной философии.

Объект, предмет и хронологические рамки исследования.

Объектом исследования выступает русская культура, взятая в историко культурном срезе «конец ХIХ – первая треть ХХ века».

Предметом исследования является своеобразие мыслительных форм, получивших воплощение в словесных практиках русского модерна.

За точку отсчета самостоятельной рефлексии, осуществленной национальной культурой, принят период последних десятилетий ХIХ века – первых трех десятилетий ХХ века, включающий в том числе и русскую эмиграцию. Следует подчеркнуть, что такой регион культуры как «русский модерн», не поддается однозначному ограничению конкретными историческими рамками, что связано с множественными интерпретациями феномена эпохи. Однако в контексте исследования верхней границей модерна предлагаю считать годы творчества В.

Соловьева и И. Анненского (последние два десятилетия ХIХ века). Нижнюю границу часто определяют или революцией 1917 года, или смертью А. Блока и гибелью Н. Гумилева, или массовой эмиграцией. В то время как А.Ахматова, Б.Пастернак, В.Ходасевич и др. настаивают на автобиографических рамках эпохи, включают в ее контекст эмиграцию и нижним порогом определяют «красный террор», гибель О. Мандельштама, массовые репрессии (30-е годы ХХ века).

Именно эта позиция, определяющая предел эпохи, актуальна для настоящего исследования.

Цель и задачи исследования.

Цель: обнаружить в рамках конкретной историко-культурной ситуации взаимозависимость Эстезиса и Логоса и показать, как эта взаимозависимость была отрефлексирована и реализована в мыслительных фигурах русского модерна.

Цель реализуется в решении ряда задач.

Задачи:

1. Выявить теоретико-методологические установки в исследовании национальных форм культуры.

2. На основании архаической реконструкции термина «эстетическое» показать, что Эстезис и Логос взаимозависимы, их взаимосвязь определяет рельеф семиозиса, а поскольку семиозис укоренен в пространстве конкретного языка, постольку Логос в своей конкретике национален.

3. Провести дифференциацию логического, выявить условия, позволяющие ввести концепт «логика участия», размежевать его с концептом «логики наблюдения». Ввести в исследовательский контекст фигуру орнамента и обосновать его в качестве архаического состояния культурного знака, репрезентирующего внутреннюю организацию «логики участия».

4. Показать, что онтологические рамки культурного семиозиса определяются внутренней архитектоникой конкретного национального языка, а в формировании фигур мысли оказывается задействованным грамматический ресурс.

5. Из лингвофилософских оснований провести стилистическую дифференциацию внутреннего пространства русской культуры, дать культур философское обоснование присущей ей на протяжении всей истории диглоссии.

6. Выяснить условия, по которым исторический период «конец ХIХ – начало ХХ века» может быть квалифицирован в качестве специфического опыта философствования, неоднородного внутри собственного пространства. В этой связи описать ключевые топографические структуры – «текста» как способа организации мысли, провести топологию культурного текста и дать обоснование того, что рамках одной эпохи сосуществуют две парадигмы мысли, «классицизм» и «модерн».

7. Обосновать, что опыт мысли русского модерна имеет эстетический статус не столько потому, что реализуется практиками искусства, сколько потому, что восстанавливает первичные условия философствования, при которых Логос и Эстезис взаимозависимы, а сами мыслительные фигуры позволяют удерживать множественность оснований. В этом связи адаптировать культурологический термин «модерн» к области философии, раскрыть специфику философии русского модерна.

Решение поставленных задач позволит доказать наличие в отечественной культуре самостоятельного опыта мысли, предпринятого «русским модерном», избирающим словесность на роль законодательницы форм «любви» и «мудрости», или – «философии» в ее греческом истоке.

Методические принципы и методологическая база исследования. В диссертационной работе задействованы методические установки, позволяющие эксплицировать «неявное», «скрытое», и, тем самым прояснить эстетическую природу мысли. Это экзистенциально-феноменологический метод М. Хайдеггера, расширенный методологическими установками Г. Башляра на природу рациональности: рациональность как форма мысли есть «непредсказуемый, свободный, открытый, непосредственный, заведомо неизвестный путь». Для осмысления «логики различия» задействованы установки на квалификацию природы логического Л. Витгенштейна, М. Фуко, Р. Барта. В формировании отношения «Эстезис – Логос – Семиозис» понимание «семиозиса» определяется работами Ч. Морриса. Положения, позволяющие утверждать стихийное в мысли, а также то, что философскую рефлексию следует проводить из ресурса конкретного культурного опыта, поскольку и самая философия – исконно греческий феномен, организованы посредством привлечения методологических установок А. Бадью, Ж.

Делеза и Ф. Гваттари на квалификацию сущности философии и философствования.

В формировании концепции диссертационного исследования задействован метод топологической рефлексии, получивший обоснование в работах В. В. Савчука. В опыте осмысления национального языка как ресурса мысли стратегия топологической рефлексии получает дополнение установкой на «первичный символ» Э. Сепира;

«первичный символ» позволяет эксплицировать уникальные контуры «национального Логоса» за счет вовлечения в исследовательский контекст языковой архаики (эмоциональных структур языка, диалектно-узуальной стилистики). Кроме того, в исследовании использованы сравнительно исторический метод, необходимый для того, чтобы провести сравнение состояния мысли сегодняшнего дня и состояния мысли начала ХХ века, как отечественной, так и европейской, а также обнаружить точки схождения/расхождения, пересечения, адаптации и пр.

Научная новизна исследования определяется полученными научными результатами:

– Показано, что прояснение природы мысли (зафиксированной Э. Юнгером с помощью конструкции «больше, чем», А. Бадью – фигурой «неразличимое») осуществляется за счет восстановления архаических условий семиозиса и приведения его функциональных значений к семантической прозрачности.

Обоснована актуальность «эстетического» для восстановления – истоков культуры: культура пространственно ориентирована, воспринимается как феномен экзистенциально значимый, проживаемый, чувственный, постольку изначально знак как первоимя мысли вызывает резонанс, реконструирует жизненное пространство, провоцирует чувственное переживание. Показано, что категория «Эстезис» воспроизводит первичный опыт именования, выступает «первознаком». Выяснено, что Эстезис позволяет удерживать множественность мыслительных оснований и именно он сообщает многомерность культуре.

Положение «в архаическом истоке философии “Эстезис” и “Логос” совпадают» (А.

А. Грякалов) получило уточнение: Логос – это всегда Логос конкретной национальной культуры.

– Раскрыто, что конфигурации Логоса и Эстезиса допускают в единое исследовательское пространство мыслительные практики культуры, философии, искусства и проясняют взаимоотношения между ними.

– Выявлен способ рационализации форм культуры. Такой способ допускает в область философии мыслительные фигуры, органичные жизненному ритму конкретной культуры. Посредством анализа традиций в восприятии форм Логоса осуществлена дифференциация логического пространства на «логику участия» (ratio-aesthetica) и «логику наблюдения» (ratio-speculum), показано, что архаическая размерность культуры организует такой порядок логического, который воспроизводит знаки присутствия, и в котором позиция отстраненного наблюдателя остается не востребованной.

– Введен концепт «логика участия», показано, что в «логике участия» становятся востребованными маргиналии формализованной рациональной парадигмы, фигуры «темного», «сновидческого», «неразумного» и пр.

– Тезис об участии морфологической органики языка в деле мысли (получивший обоснование в работах Б. Кроче, К. Фосслера, Д. Остина, Э. Сепира, Д. Серла и др.) конкретизирован в исследовании русского языка как жизненной среды национальной культуры. Расширены лингвистические рамки морфологии, показано, что морфология содержит в себе черты «национального Логоса», обусловленные спецификой ландшафта, климата, образом жизни конкретного народа (народов) в конкретных географических условиях.

– Доказано, что морфология органична жизненному укладу. Техники, актуализирующие грамматические рамки семиозиса, позволяют обнаружить его изнанку, тематизируют его грань, тем самым пробуждают в нем ходы мысли, Логос. Особенно пластичны в этом плане древние языки, степень формализации лингвистических рамок в которых достаточно невысока;

как правило, это языки синтетического строя.

– Выяснено: мыслительной конструкцией, задействующей грамматический порядок национального языка в режиме логики участия, выступает эмблема, иероглиф, шире – орнамент. Обосновано: сопротивление русского языка (как и других языков синтетического склада) линейной логике аналитических языков, его пафос и производимая пафосом стилистика наводят на необходимость привлечения метафоры, воспроизводящей полноту языкового события (Логоса языка) и отличной от логики языков аналитического строя, формализующей мышление.

Такой метафорой логического является орнамент.

– Показано, что все указанные позиции получили аналитику в мыслительных практиках русского модерна. Деление на «модерн» и «классицизм», сосуществующих в рамках одного исторического времени, проведено по содержательному основанию. Стилистика «модерна» актуализирует первоопыт мысли, реализуется в единстве эстетических практик, Логос и Эстезис в ней взаимозависимы. Стилистика «классицизма» же ориентирована на традицию восприятия «логического», «философского» и определяется «русской религиозной философией».

– В пространстве русской культуры обоснована возможность вовлечения искусствоведческого термина «модерн» в плоскость философии. Введен и получил обоснование концепт «философия русского модерна».

Положения, выносимые на защиту:

– Конкретный мыслительный опыт, тематизирующий предельные смыслы сущего, делает проблемными общепринятые положения, квалифицирующие «философию», поскольку мысль всегда есть «больше, чем» репрезентирующая ее форма, опыт «неявного», постольку природа и философии, и культуры (как жизненной среды философии) выходит за рамки статичного смыслового сюжета, нацеленного на их определение. Философия как способ вопрошания о природе мысли актуализирует «неявное», и такой порядок вопрошания возможен только из родной речи, т.е. из национального языка культуры, поскольку «неявное» указывает на границы семиозиса конкретной культуры. В пространстве философии в образе автора узнаваем «местный житель» той или иной национальной культуры, а поскольку средой культуры выступает язык, постольку философия изначально есть опыт испытания пределов родного языка.

– Поскольку традиционное понимание «русской философии» определяется только стандартом «религиозной мысли», постольку иной опыт философствования остается маргинальным, «чужим», потому не распознаваемым. Но если провести реконструкцию семантического поля философии, то получается, что функции философии в пространстве русской культуры выполняют не столько практики, именующие себя «философскими», сколько практики, проблематизирующие природу национальной мысли из ресурса родного языка, но избегающие именовать себя философскими. В начале ХХ века русская культура проявляет заботу о самоопределении, но опыт самоопределения реализуется по-разному: конец ХIХ – начало ХХ века – это время, в котором в плоскости философии сосуществуют две эпохи, философский «классицизм» и философский «модерн». Различие между эпохами проводится по основанию различного отношения к природе логического и, в конечном счете, – к пространству культуры и к ее жизненной среде – к языку.

– В попытке определить степень зависимости философии от конкретной культурной среды следует двигаться из культурного ландшафта – из родного языка – к формам мышления. Словесность русского модерна реализует опыт мысли, равноценный опыту, получившему в Греции статус «философского»: в порядке постановки вопроса о бытии сущего, в стремлении актуализировать «неявное» и выявить природу мысли из ресурса родного языка. Равно как греческая культура есть начало «культуры» как таковой (поскольку самое слово принадлежит порядку греческого языка), так и мысль русского модерна есть первоначальный состоятельный опыт национальной культуры, ориентированный не на экономику (и не на экономию) риторических средств, но на трату, не на описание исторических или социальных проблем, но на провокацию самой мысли.

– Русский модерн демонстрирует: Эстезис есть первичная акция фиксации мысли, в своей непосредственности реализующая себя практиками искусства, в большей степени – словесности;

Эстезис вызывает резонанс и принуждает к участию. Поскольку мысль есть всегда «больше, чем» мыслимое, постольку Эстезис в специфических фигурах реализует это «больше, чем», удерживая множественность оснований. Тематическое и смысловое поле философии русского модерна организовано фигурами, провоцирующими мысль.

– Внутренняя логика русского модерна раскрывает логику как способ проявления «неявного», в этом ключе она может быть репрезентирована как «логика различия», характерными чертами которой выступает не экономия выразительных средств, но «трата», «жертва», «дар», активирующие зону «неявного» в среде конкретно культурного семиозиса, в ее обретении – функциональность «пустого знака». Выразительные фигуры (мыслительные как риторические) ориентированы на методическое выведение мышления на грань коммуникативного Логоса. Логика различия сообщает русской культуре стратегический ресурс для самоосмысления, актуализируя территорию предела, и, соответственно, позволяет перевести такие идиомы как «Хаос», «Бездна» (фиксируемые иностранцами в качестве характерных черт русского Логоса) в рациональную плоскость, тем самым выяснить природу мысли (и форматирующей ее рациональности), исполненной ресурсом национального языка.

– Установки на квалификацию рациональности, сообщаемые логикой различия, позволяют обнаружить в пространстве русской культуры наличие специфической версии философствования, производной из мыслительного опыта русской словесности. Эта версия фиксируется идиомой «Русский философский текст», отличной от идиомы «русская религиозная философия». Актуализация культурной архаики (греческой) с целью активации выразительного ресурса национального языка, природы «национального Логоса», и тем самым – самой философии, принадлежит «Русскому философскому тексту» и этим определяет его состоятельность в постановке вопросов о существе национального тела отечественной культуры, удостоверяет русскую культуру в наличие самостоятельного философского опыта, органичного ее мыслительной природе.

Теоретическая значимость исследования может быть определена следующим образом: Аналитика мыслительной природы отечественной культуры позволяет реконструировать представление о традиции русской философии.

Перспектива альтернативной традиции русской философии позволяет настаивать на автономии таких национальных фигур мысли как соборность, братство, правда, ускользающих от однозначной предикации, сопротивляющихся описанию ресурсом линейной логики. Эти и подобные им фигуры мысли не могут быть осмыслены и описаны терминами чужой рефлексивной традиции, не умещаются в понятийные сетки, а в опыте саморефлексии (самоощущения) требуют привлечения национального языка и ресурса живой речи. Кроме того, эстетический статус мысли, в пространстве русской культуры получивший обоснование в рациональных техниках русского модерна, расширяет горизонт восприятия отечественной философии (онтологии, гносеологии, методологии), поставляет рефлексивные композиты, востребованные русской (русскоязычной) культурой сегодня.

Практическая значимость исследования состоит в привлечении внимания к природе русской мысли, к формам, определяющим существо национальной культуры, к осмыслению ее (культуры) глубинных оснований и мыслительных платформ. Обращение к собственному наследию, конкретно – к сущностной специфике рациональных композиций – извлекает из забвения мыслительную работу, предпринятую многими поколениями, медиально представляет ее, делает ее актуальной в свершающемся «сегодня». Исследование представляет собой медиа-ресурс в формировании восприятия собственно мыслительного тела отечественной культуры. Полученные в результате исследования выводы и предложенный аналитический материал могут быть использованы при разработке учебных курсов и пособий по таким специальностям как: философская антропология, философия культуры, онтология и теория познания, история русской философии.

Апробация результатов исследования была осуществлена в тематических мероприятиях Лаборатории архаической мифопоэтики и теологии «АнтропоТопос» (ОмГУ им. Ф. М. Достоевского), в том числе, в концепции альманаха «АнтропоТопос» № 12/8 «Словесная эстетика русского модерна» (Режим доступа:

http://antropotopos.ru/), в проведении в рамках «Дней Петербургской философии 2009» круглого стола по тематике «Диалогический подход М. Бахтина к интерпретации классических текстов» (СПбГУ, 2009 г.), в рамках концепции круглого стола «Мыслительная перспектива инакового в формировании ценностных миров», проводимого в рамках «Дней Философии в Санкт-Петербурге 2011» (СПбГУ, 2011г.). Результаты исследования получили свое воплощение в разработке общеуниверситетских спецкурсов «Язык русской философии» и «Мыслительные стратегии русского модерна», прочитанных в Омском государственном университете им. Ф. М. Достоевского в зимний семестр 2008 года и в весенний семестр 2009 года. Ключевые положения были проработаны в монографических исследованиях (Кребель, И. А. Мифопоэтика Серебряного века:

Опыт топологической рефлексии. – СПб. : Алетейя, 2010. Исследование проводилось в рамках проекта Гранта Президента МК–581.2007.6;

Кребель, И. А.

Территория предела: Эстетика мысли русского модерна. – М. : «Канон+», 2011.

Исследование проводилось в рамках проекта Гранта Президента МК–3196.2009.6).

Также апробация результатов исследования была осуществлена в форме докладов на всероссийских и международных конференциях, семинарах, на проводимых автором исследования круглых столах.

Диссертация обсуждалась на кафедре эстетики и философии культуры философского факультета СПбГУ 14 апреля 2011 года (протокол № 9) и была рекомендована в Диссертационный совет по специальности 09.00.13 – «Философская антропология, философия культуры». Основное содержание диссертации изложено в 2-х монографиях, в статьях и научных докладах ( работы общим объемом более 70 п.л.).

Структура диссертации обусловлена логикой исследования. Объем работы состоит из введения, трех глав, детализирующих их тематическое пространство параграфов, и заключения, содержащего основные итоги исследовательской работы, выводы, полученные результаты.

Диссертация снабжена списком используемой литературы и источников на русском и иностранном языках, включающим наименований.

Библиографические сведения приводятся в исследовании в постраничных сносках примечаниях. Общий объем диссертации – 374 стр.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ ДИССЕРТАЦИИ Во введении дается общая характеристика диссертации, обосновывается актуальность поставленных проблем, определяются цели и задачи, проводится анализ основной тематической литературы, выбор исследовательской методологии, а также формулируется научная новизна, полученные результаты и положения, выносимые на защиту.

Первая глава «Теоретико-методологические установки в исследовании национальных форм культуры» формирует исследовательский инструментарий, необходимый для осмысления эстетического статуса мысли, позволяющего реконструировать фундаментальные принципы рациональности и восстановить архаические условия формирования семантического пространства конкретной национальной культуры.

Восстановление первичных мыслительных условий, органичных пространству культуры, реализуется через реконструкцию архаической природы знака. В первом параграфе данной главы (в п. 1.1. «Архаическая природа знака») выяснено, что те структуры, в которых не узнаваемы контуры образца, подавляются и вытесняются за горизонт мыслительного события. К таким структурам относятся и те, которые восполняют семантику «чувственности».

Потребность в допущении их на территорию ratio вызвана усложняющейся ландшафтной архитектоникой смыслового пространства современной культуры. В греческой культуре, взятой европейской традицией за образец рационализации, эти структуры маркированы категорией Эстезиса. Это вынуждает вспомнить прямую этимологию Эстезиса, а также заново осмыслить «чувственные рубежи» любого национального мышления.

В п.п. 1.1.1. «Метафизика культурной формы: приближение к эстетическому» показано, что культурная форма устанавливается посредством специфического образа мысли, не ограниченного спекулятивными выкладками ratio, напротив, сам формализованный ratio является регионом этой территории мысли. Поэтому, говоря об исконном формы той или иной национальной культуры, следует вести речь о генерирующих разум механизмах и о природе этих механизмов, а также о множественности обусловливающих их оснований.

К таким механизмам следует отнести телесные практики, усиливающие эмоционально-чувственную связь человека и жизненного топоса как топоса родной культуры. В классической традиции эти практики часто маркированы характеристиками, данными с позиций понятийно выстроенного разума – «темные», «дологические», «нерациональные», «бессознательные», «мистические» и пр., в то время как неклассическая ориентация мысли (представленная в работах К. Леви-Стросса, в ранних работах Ц. Тодорова, Ю. Кристевой и др.) указывает на присущую им мудрость, семантика которой закрыта для «чужого». Показано, что природа этих механизмов метафизична.

Метафизика в контексте исследования понимается как определенный способ наведения на зоны неочевидного, неявного, и как сами эти зоны, конституирующие смысложизненные позиции. Телесные практики и их саморефлексия обнаруживают неочевидное, ускользающее, скрывающее свое естество от «дневного» разума, но при спекулятивной рефлексии сами остаются на «теневой» стороне дискурсивности.

В этом отношении раскрыт концепт «метафизики культурной формы»: это эмоционально-чувственный опыт со-бытия с реальностью, зафиксированный границами знака, притом знака конкретного национального языка. В подтверждение этому приведено то, что философия культуры изначально открывается как определенный порядок речи, допускающий метафизику, т.е. как способ опрашивания культурной формы на предмет ее (формы) подлинной природы, и, соответственно, подлинной природы самой культуры.

Проведен этимологический анализ категорий и «эстетика» «Эстезис», сделан акцент на том, что исконно в живом континууме греческого языка «aesthetica» означает «чувствующий, ощущающий, чувственный», а под Эстезисом и под тем пространством, которое им формируется (под пространством эстетического), следует понимать не столько теорию, не столько философию культуры или философию искусства11, сколько искусство, культуру как специфическим образом обналичивающую себя философию, или – философию искусством. Поскольку искусство располагается в том пространстве, которое именует себя культурой, постольку в философии культуры Эстезис таким образом открывает себя, сообщая тем самым бытийственную перспективу самому учению о культуре, что культура восстанавливает свое непосредственное предназначение – ощущение грани и со-общения с «неявным», «неочевидным», с тем, что являет себя большим, чем установленная традицией форма. В этом отношении Эстезис есть способ формирования рельефа, внешних и внутренних контуров семантического/семиотического пространства, одновременно выступающего культурным телом той или иной нации.

Фигуры взаимодействия Эстезиса и Логоса получают осмысление в п.п.

1.1.2. «Маргинальный статус Эстезиса в парадигме классической Проблема заключается в том, что точкой отсчета для рациональности».

квалификации экзистенциально значимых зон выступает спекулятивный формализованный Логос, ландшафтные линии которого устанавливают эталон «сознательного», «светлого», «явного». В то же время не меньшей значимостью обладают регионы, оставленные за границей «явного». Именно поэтому для формирования полноценного представления о любой национальной культуре следует обратить внимание на те ее пространства, которые сопротивляются линейно заданному режиму фиксации, но энергия которых определяет контуры культурного ландшафта и вовлекается в акцию художника/мыслителя, потому требует адекватной собственной стихии мыслительной формы (линий Логоса, слов, стилистических фигур и пр.).

Посредством эстетического расширения рациональности во втором параграфе первой главы выясняются условия, позволяющие квалифицировать природу Логоса, имманентную формам национальной культуры (в п. 1.2.

Эстетическое расширение структур рациональности как культур философская проблема). Логос (позже – ratio, рациональность) как специфический опыт syr- заявляет о себе в самом истоке европейской культуры, во фрагментах Пифагора, Гераклита: это движение поверх готовой застывшей формы, сквозь форму – к изначальному и стихийно-безусловному;

движение, требующее участия, потому Logos здесь равноценен Bios`у.

В п.п. 1.2.1. «Генеалогия ratio-speculum» восстанавливаются условия, при которых конкретный тип рациональности избирается за образец и обосновывается то, что формы мысли, органические конкретной национальной культуре, не всегда тождественны формам ее осмысления и описания. Ratio-speculum – разум-зеркало, разум, ориентированный на отражение;

отсюда тотальность устойчивых метафор, канализирующих мысль, таких как «мировоззрение», «точка зрения», «отражение» и пр. Ratio-speculum – ключевой принцип так называемой классической Аналитика соотношения эстетики и философии искусства, философии культуры выходит за рамки настоящего исследования. Основные его задачи – выявить природу эстезиса, показать и обосновать то, что эстезис есть способ бытия искусства и культуры в целом, сообщающий и искусству, и культуре специфические формы самореализации, самосознания и самоопределения.

европейской рациональности. Здесь сам маркер «классическое» должен быть раскрыт из своего прямого значения – из семантики «ориентир на устоявшийся образец, канон». В этом ключе важно зафиксировать внимание на том, что за образец взята рациональная парадигма, утвержденная позициями Декарта и идущей от него традиции, получившей именование картезианской.

Акцент на ином/инаковом провоцирует ускользание от репрессирующего «разума», «ума», ориентированного на паноптикум, взятый в своем буквальном смысле12 (в смысле идиомы умозрительности, отражения, мировоззрения, точки/угла зрения и иных оптических сем, которыми «прошито» нормативное мышление). Видимость, получившая в контексте европейской истории философии статус законодательницы ума, оснастила мышление своими категориальными рядами, тем самым определив языковые ориентиры движения мысли – проложила довольно глубокие каналы/колеи, выбраться из которых представляется задачей сложноразрешимой. Рациональность, настроенная на отражение, получает статус спекулятивной (от `speculum` – `зеркало`). Разум, сконструированный по модели процесса зеркальных отражений, предполагает дистанцию между мыслящим и мыслимым, оппозиционность субъекта и объекта, а то, что не умещается в так развернутую рациональную схему, подавляется и/или вытесняется на границу культурных форм, в «подвал» социальной памяти, регистрируется «неразумным», «иррациональным», часто «мистическим».

Анализ исторических коллизий показывает, что идиома Ratio-speculum вытесняет исходные принципы «логического». Напротив, Логос как путь, пролагаемый в языке, восстанавливает haecceitas вещи (ее «этовость», «чтойность», по И. Дунсу Скоту). В режиме чувственно ориентированной рациональности отказ от ratio-speculum сопровождается отказом от «чистого разума», заменой которому в архаически размеренном поле мысли выплавляется такая версия рационального, которая обретается при привлечении fysis`а, и telos`а народа, общности. Такие феномены как «власть», «политическое» в условиях стандартизации «мира», стремящегося к упрощенности, общедоступности желаемых форм комфорта, могут быть заново обретены из ситуации, в которой произошел и утвердился отказ от секуляризованных форм жизнеобустройства.

Поэтому в п.п. 1.2.2. «Способы возвращения в исходную точку логического: от логики наблюдения к логике участия» избирается и обосновывается альтернатива спекулятивно размеренной рациональности. Проводится анализ термина «Ratio-aesthetica». Ratio-aesthetica формирует логику участия как условие, из которого можно задавать вопросы, касающиеся сущностных ориентиров мысли, а также феноменов, которые манифестируют риторический предел сообщения о них (феноменов-экзистенциалов).

Режим ratio-aesthetica реконструирует жизненные основания Логоса, а непосредственным условием такой реконструкции избирает реконструкцию языка, т.е. жизненной среды рациональных форм.

Это положение уточняет представление Дж. Остина о проекте возможной философии языка. Дж. Остин, ориентирующийся на поздние работы Л.

Витгенштейна, актуализирует обыденный режим языкового бытия, в котором статус осмысленных единиц речи получают перформативные предложения (в От греч. pan – «все» и optikos – «зрительный»: все подчинено зрению (и зрению ума в том числе), возможность тактильности, чувственности устраняется из полноты культуры (в данном случае европейской, поскольку отечественная мысль, в полноте и масштабе мыслительного опыта заявившая о себе в начале ХХ века, воспринимая маргиналии философии (Шопенгауэра, Ницше и пр.), отстоит от магистральных академических версий философствования и языкового опыта его репрезентации).

отличие от констатирующих). Перформативными высказываниями именуются те, с помощью которых осуществляется действие, а их единицы суть перформативы, ускользающие от оценки, верификации на предмет истинности/ложности: они дают имя вещи, событию в момент проживания сущностной специфики этой вещи. Перформтивы предполагают участие говорящего в процессе, т.е. это не «наррация о…», но в значительной степени – инициация, воспроизведение единства единства плана именования и плана ощущения (достигнутого посредством телесной вовлеченности в процесс, к примеру, игры, опыта экзистенциального переживания и пр.). План вовлеченности возобновляет и обостряет в действии его (действия) исконную архаическую размерность, из которой действие (социо-культурное, игровое, творческой акции художника, мыслителя и пр.) распознается ритуалом.

Перформативы, реализующие себя через тавтологию, абсурд, проблематизируют онтологические рамки конкретного культурного семиозиса.

Слово-перформатив, т.е. слово ощущаемое, выводит на поверхность и делает фронтальным архаический ресурс лингвистического тела культуры. Эта позиция разбирается в п.п. 1.2.3. «Проблема выбора рациональной единицы, востребованной в логике участия».

Опираясь на исследования по логике, автор показывает, что логическую форму трансформирует тавтология, парадокс. Именно эти состояния языка реконструируют этимологическую пластику слова, переводят его во внекоммуникативный режим, в режим poiesis`а. Слово мысли, доведенное до этимологической прозрачности образа действия (pragmat`ы), но, одновременно, пребывающее «темным» для усредненного восприятия, непригодным для утилитарного использования, слово, удерживающее парадокс и тавтологию, есть слово-миф. В мифе расправляются складки слова, восстанавливается детски наивное состояния языка и культуры. В поэтическом режиме (в poiesis`e) язык ускользает от лингвистики, в то время как именно лингвистика вынашивает претензию на монополию владения ресурсом языка. Миф как первоимя, вбирающее в себя чувство грани, подробности и нюансы переживания, реализуется в поэзии.

Мифопойэзис – архаический ресурс языка;

его реконструирует в слове авторский жест. В архаическом срезе культуры авторский жест принадлежит телу народа, этноса. В архаической размерности культуры реальность расправляется в исконном смысле ойкумены, т.е. «дома», живой и жизненной среды обитания, в которой действенна прямая экономика (и экология) как уважительное, почтительное отношение к живому космосу (к месту, ландшафту, к природным стихиям). Поэтому архаика мыслительной формы авторизована семиотическими структурами национального языка. Следовательно, особую значимость приобретают логические линии, организующие его внутреннее пространство.

Таким образом, во второй главе «Онтологические рамки культурного семиозиса: морфология русского мышления» проводится диагностика рельефа рациональности на предмет взаимозависимости грамматической архитектоники национального языка и природы логического. Получает обоснование то, что в архаической размерности культуры область значения (семиозис) воспроизводит конкретику действия, его телеологию, он есть указатель проделанной в жизненной среде конкретного национального языка мыслительной работы. В этом контексте получает конкретизацию такая форма культуры как философия: философия есть определенный порядок речи, принадлежащий семиозиса конкретной культуры, конкретного национального языка.

В первом разделе главы 2.1.: «”Первичный символ” как архаическое условие формирования культурного семиозиса» выясняется природа символа, анализируются ситуации, позволяющие обнаружить символьные основания языка.

Выяснено, что «символ» (греч. symbolon) происходит от глагольного ряда (symballo) – «со-единять», «с-вязывать», «с-равнивать», «с-личать», а также «с шибать» и «с-талкивать», в своем первоначальном значении выступает как «принадлежащая мне часть любого разломанного пополам предмета, вторая половина которого находится у кого-то». В тексте параграфа сделан акцент на том, что «символ» не есть законченная форма, не есть подобие целого, но, одновременно, – и указатель ускользающей целостности, и сам процесс вы-явления со-крытого целого, тяготение к нему, как иному того, что очевидно и естественно.

Так понятый символ оставляет за собой логико-семантическую свободу и проявляет себя в так называемом открытом мышлении, сохраняющем динамику слова-прагмемы, слова-энергийности, ускользающей от кодификации и разворачивающейся в полноте эстетического опыта мысли. В этой части главы показано, что исконное значение символа совпадает с тем, что Сепиром поименовано «первичным символом».

Автор подчеркивает, что в режиме эстетически размеренной рациональности речь идет не о версиях возникновения языка в целом, и любого национального (в том числе и русского) языка в частности, не о приоритете одного феномена в отношении другого (жизненного места, среды и языка), но об органике языкового события, о едином ритме присутствия языка как места мысли, пространства как жизненной среды индивида и общества (культуры). И в пульсации самого ритма узнаваемо то, что впоследствии утверждается категорией времени. Поэтому под размерностью (метричностью) предложено понимать взаимную зависимость слова и жизненного порядка, пространственно-лингвистическую симметрию национального космоса.

Во втором параграфе (2.2. «Способы реанимации ”национального Логоса” в символическом пространстве национальной культуры») получает обоснование необходимость обращения к лингвистической архаике, раскрываются условия, при которых становится очевидным «докультурное» состояние русского языка и обнаруживается его «первичный символ».

Положение Э. Сепира, сравнивающего структуру языка с бороздками граммофонной пластинки, и демонстрирующего, что сами борозды сообщают мысли возможность движения, позволяет сформулировать серию следующих вопросов: что определяет контуры этих борозд и при каких обстоятельствах эти борозды получают свою форму, насколько широк диапазон разграничения одной борозды от другой и насколько монументальны и фундаментальны эти борозды, проложенные в языке?

Так, в п.п. 2.2.1 «Мыслительная перспектива грамматики» получает актуализацию архитектоника самого языка. Это нацелено на выяснение мыслительных возможностей национального языка, на активацию грамматического, лексико-семантического ресурса, а также либо на прояснение альтернативы устоявшейся и закрепленной в словаре мыслительной формы (в русском языке часто иноязычной, потому оставленной в своей непрозрачности), либо – на восстановление в ней (в рациональной форме) ее исконной пластики.

По грамматическому строю русский язык есть язык по преимуществу синтетической организации (флективной), в отличие от языков аналитического строя (английского и пр.). В морфологии славянских языков значительная роль отводится флексиям (приставкам, суффиксам, окончаниям), именно использование тех или иных флективных оборотов конкретным языковым носителем открывает диапазон семантических нюансов, часто играющих не последнюю роль в комплексе высказывания. Более того, флексия часто выполняет нагрузку выделения той или иной семы как приоритетной среди остальных в конкретном контексте говорения/высказывания.

Автор дает обоснование: морфология формирует устойчивые каналы мысли, закрепленные за определенной синтаксической позицией и определяющие смысл сообщения. Синтаксическая пластика в синтетически организованных языках предполагает семантическую пластику, выход к архаическим структурам языкового организма, к слову как «первичному символу».

Синтетический порядок языка дает возможность уловить и/или инициировать мысль собственно лингвистическими приемами. Аналитика этой позиции проводится в п.п. 2.2.2. «Грамматика как физиология “национального Логоса”: приемы реорганизации мыслительного пространства». Концепт, фиксирующий внутренние импульсы культурного семиозиса, получает квалификацию «национального Логоса». Раскрепощение Логоса языка, а также самоотчет о проделанной работе, желание привести родную речь к «ситуации мыслимости» и из возможности «мыслимости языка» мыслить мир, национальный порядок (порядок «национального») – ключевые позиции эстетики русского модерна. До начала ХХ века вопрос о возможности мыслить природу родного языка и природу национального, соположенную языковой пластике (и из этих условий – мыслить ресурсом родной речи), не формулировался.

Такие приемы как «понимающее непонимание» (у В. Розанова, в технике абсурда Л. Шестова), «смысловые пустоты» (у А. Ремизова, М. Кузмина, А.

Платонова), «остраннение» нормативного смысла (в формализме В. Шкловского), выставляемые напоказ смысловые разрывы при нормальной грамматике (у М.

Кузмина, Д. Хармса, ОБЭРИУ), отказ от положительного смысла (у М. Цветаевой), фонетико-морфологические реконструкции (у В. Хлебникова) и пр. позволяют снять грамматические барьеры и состояться мысли в пространстве национальной культуры.

Смещение контекстуально-определенных рамок и движение контекста сопровождают логику письма и сообщают ей свободу выбора логических констант.

Форма слова и контекст письма – фигуры рациональности, канализирующие мысль;

они суть дикция логики. Здесь логика заявляет о себе не столько через положенные посылки, последовательность утверждений и правила вывода, сколько в качестве проложения лингвистического пути для самого эстетического опыта мысли с присущими ему поворотами, разветвлениями, сведением зон реагирования на реальность в самоговорящую формально-смысловую полноту знака. Такое восприятие логики освобождает от принуждающего чтения, вытягивает на поверхность то, что ускользало от предварительно сооруженной понимательной схемы, извлекает и обналичивает иное устоявшемуся смыслу, проясняет внутренние импульсы языка, которые в исследовании получают квалификацию «Национального Логоса».

Автор показывает, что в плоскости русского языка работа, ориентированная на выявление контуров «национального Логоса» осуществляется в начале ХХ века поэтами и стратегией философствования В. Розанова, в которой за стержень рациональности избираются «простые и понятные» русские слова и речевые обороты, непрозрачные («неговорящие») иноязычные структуры мысли сознательно игнорируются. В контексте философствования становится задействованным именно грамматический ресурс родного языка и те логические линии, которые сообщаемы природой языка национальной культуре. В диссертации сделан вывод: культура, в которой (само)рефлексия не производится из своих глубинных лингвистических оснований, не прорастает из нужд родного места, из ритма своего Логоса, остается в «древнем» состоянии, а в сравнении с артикулированной и рафинированной от эмоционального пафоса рефлексией европейских языков – в состоянии «младенчества». Вместе с культурой в неотрефлексированном, «немыслимом» состоянии пребывает язык.

Это положение получает развитие и обоснование в третьем параграфе второй главы 2.3. «Русская культура: проблема органичности мыслительной формы “национальному Логосу”». Репрезентация отечественной культуры посредством логических форм аналитических языков (категорий, предоставленных немецкой, английской, французской традициями мысли) остается несостоятельной, не способной эксплицировать глубинные символические основания, и, сбиваясь, соглашается на квалификацию отечественного быта, удержанного порядком русского языка, такими категориями как «хаос», «бездна». В то же время, для самосознания и самоописания в культуре обостряется потребность в мыслительных формах, органичных ее жизненному ритму.

Из пластики русского языка культивируется иное, отличное от того, что принято принимать в европейской культуре под «сознанием», «разумом», «порядком». Через стилистические механизмы, возобновляющие в языке «хаос», семантическое пространство семиозиса приближается к архаическому состоянию, что позволяет провести аналогию с пифагорейско-платоновской аритмологией (или структурологией, в терминах А. Ф. Лосева), вытесненной из европейского сознания аристотелевско-стоической логикой. Следуя этой логике, можно добавить, что Логос живого русского языка таит в себе перспективу аритмологии. Автор проводит осмысление славянских языков через принципы аритмологии, показывая, что именно эти установки на квалификацию мысли являются ключевыми для В.

Хлебникова, позже Д. Хармса, А. Введенского.

Языки синтетического порядка скорее отсылают к иной логике опознания и идентификации, которая узнаваема в нумерологии, аритмологии, где знак манифестируем прежде всего многогранным образом, иероглифом, а не линейной логикой связи денотата и сигнификата, означаемого и означающего, предмета и имени (в многоразовом применении – имени без предмета). В со-при-касании с природой предмета, в вос-про-изведении мироощущения линейная логика (в силу ограниченности своего ресурса – из своей линейности) уступает многомерному рельефу логики орнамента, проступающей на теле национального космоса.

В п.п. 2.3.1. «Онто-логика славянского семиозиса: орнаменталика логической формы и аритмология иероглифического письма» получает осмысление возможность нелинейной логики, аритмичность знака в архаической размерности культуры. Сопротивление русского языка (как и других языков синтетического склада) линейной логике аналитических языков, его пафос и производимая пафосом стилистика наводят на необходимость привлечения метафоры, воспроизводящей полноту языкового события (Логоса языка) и отличной от формализованной линейной логики логики языков (от аналитического строя, формализующей мышление).

Такой метафорой логического является метафора орнамента, что получило развитие в п.п. 2.3.2. «Орнамент как знаковый репрезентант логики участия».

Логика орнамента есть сама возможность различия, приближающая к архаической укорененности языкового тела (а через него и тела культуры) в территориальном ландшафте, в подробностях жизненного уклада (календарного ритма, проявляющего взаимововлеченность физического и метафизического планов). Пространство знака, вплетенного в логику орнамента и освобожденного от институциональных конвенций, удерживает напряжение между пустой формой и семантическим избытком, воспроизводит цельность семиозиса, единство означаемого и означающего, графики и письма, а также пересечение и сцепление этих структур в опыте, действии: орнамент обнаруживает многомерность самого события пути, в котором переплетены и взаимосвязаны многие линии, а рельеф одной территории семиозиса определяет рельеф другой. Орнаментальная манифестация языка делает фронтальным пласт этимологии, позволяет проникнуть к глубинному Логосу. Автор утверждает, что и логика орнамента провоцирует упражнения в «неправильной» грамматике, в гибком синтаксисе, в жонглировании знаком, который в ходе подобных упражнений ставит под подозрение «идеологию самого нашего языка».

В диссертации раскрывается возможность осмысления русского языка (который при общности жизненного пространства со-общается с другими национальными языками) и отечественной культуры посредством орнаментального Логоса, демонстрируется, что эта возможность получила реализацию в текстах А.

Ремизова, В. Хлебникова, в поэтике мысли В. Розанова. Орнамент, состоящий из узлов, сплетений, (вос)производит узы, связь, вязь универсума и человека, притом что увязывает в единое полотно видимое и невидимое, проявленное и непроявленное, наличное и иное, усиливает власть, а также от власти «чужого» охраняет. Согласно антропологическим исследованиям, исконно орнамент и узлы, вписанные в него, имеют ритуальное и мнемоническое предназначение, и выступают органическими структурами магии (организации и управления). В целом же орнамент устраняет предписание языку быть инструментом представления, напротив, восстанавливает сокровенное изначальное языковой субстанции, Логос самого языка, приближает к самой структуре знака, поскольку сообщает мышлению своеобразную топологию, в которой структуры языка приходят в состояние мифопойэзиса, или – иероглифа-образа-эмблемы (без активности которого «язык накопленный, язык “сокровище”, не растрачиваемое в утрате, в-ращеньи, умирает»13, в то время как «вращенье породило орнамент», равно как и вращенье устанавливает грани кувшина-кокона, внутри которого остается возможность вмещения сущности), посредством пустота, многовекторной перспективы прочтения преобразуют семиозис, за счет чего выводят напоказ, обнаруживают семиотическую избыточность. Раскрыто, что первоименем, фиксирующим «непроявленное», выступает мифопойэзис, который является функциональной единицей «логики участия». Выяснено, что мифопойэзис получает различное семантическое наполнение в различных национальных языках, и способы его воспроизведения напрямую зависят от импульсов грамматики, т.е. от морфологической природы языка.

Драгомощенко, А. Фосфор [Текст] / А. Драгомощенко. – СПб. : Северо-Запад, 1994. – С. 11.

Орнамент, как знаковая репрезентация мифопойэзиса, избавляя от «иллюзии Я», унифицирует любые национально-этнические знаковые системы и приводит их к единому знаменателю – к усилию, которое есть не столько переживание, и не столько выражение переживаний, сколько самое напряжение.

В четвертом параграфе второй главы 2.4. «Стратегические приемы логики участия: логика различия vs “женская логика”» выясняется то, что орнаментальная логика, воспроизводящая логику различия, совпадает с такой культурной метафорой как «женская логика».

Архаическое соотношение между «симметрией», «Эросом», «драмой» восстанавливается в п.п. 2.4.1. «Драма как форма логики различия» Несмотря на то, что культура держится на ритуале (предполагающем тело, телесное участие) и на его технике, сама она не является только техникой, напротив, технике, доведенной до механичности воспроизведения, культура сопротивляется, отсюда основание и условие культуры – резонанс, напряжение, вызываемое магнетическим принципу магнита: притяжения/отталкивания) взаимодействием (по непосредственно-пластичного и формально-механистичного («женского») («мужского»). В плане языка – напряжение между мифопойэзисом («женским») и формализацией, механичностью воспроизведения формы знака («мужским»). Так, различие (оно же симметрия, точка напряжения, Эрос) есть драматическая коллизия, разрешающаяся трагедией: прежде всего речь идет о таком предельно напряженном состоянии феномена (знака), когда на первый план выдвигается неочевидное, некая иерархия, точкой отсчета которой выступает не рутинный смысл, а самая возможность смысла и условия, при которых эта возможность получает разрешение. Для культуры такое состояние архетипично14.

Мысль в своем истоке есть обнаружение драмы, т.е. переживание трещины устойчивого смысла «жизни» и «смерти» и мифопоэтическое ее (трещины) провозглашение. Миф отсылает не только к эпосу, но и побуждает к участию в ритуальном действе, объединяет смех и слезы, иронию и гротеск, о-существляет «козлиную песнь» – tragicoi choroi – «хоры козлов» (“козлы” были пелопонесскими демонами»15), растительными снимает разновидные оппозиции – серьезное/несерьезное, прекрасное/безобразное, доброе/злое, изначальная любовь/древний ужас – опрокидывает установки смысла и нормы морали, пробуждая иную рациональность, необходимую для про-явления мысли, восстанавливая ее религиозность. В то же время, наличие драмы, ее принятие и проживание, раскрывается в качестве перманентного спутника мысли, как корня «мусических» искусств, совмещающих «трагически-плачевное действо» («плачи» Пиндара и Симонида) с «разнуданно-веселым» (по Вяч. Иванову).

Драматургия мысли открывает следующее: в плоскости культуры шаблоны оказываются неработоспособными (в противном случае самоощущение национального оказывается не состоятельным, а рефлексия - неубедительной), языковое тело каждой культуры уникально (и драма как состояние языка, выведенного к собственному пределу, обнаруживает лингвистический ресурс);

эта уникальность получает воплощение в специфическом Логосе, сюжетные линии которого не поддаются механическому переводу на другие языки.



Pages:   || 2 |
 

Похожие работы:





 
2013 www.netess.ru - «Бесплатная библиотека авторефератов кандидатских и докторских диссертаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.